Ведь одним небесам ведомо, что ты делаешь со мной.
Ты мог бы приковать меня или отпустить на свободу,
Ты мог бы задушить меня или позволить мне дышать.
Малыш, похоже, ты моя погибель.
PVRIS — Death of me
Между ними — холод. Отчужденность, инеем покрывающая каждый миллиметр кожи. Игнорировать друг друга намного легче, чем столкнуться с натягивающими и скручивающими их переплетения мышц эмоциями. Сехун смотрит, как на Чанёля откровенно вешается какая-то невысокая девочка, которая дышит ему в грудь, задирает голову, пытаясь поймать взгляд стеклянных, затянутых поволокой задумчивости глаз. Уголок губ Сехуна трогает горькая усмешка. Он отворачивается, лишь бы не видеть этого, не чувствовать липкого раздражения, которое царапает позвонки, грозясь разорвать копья рёбер сзади, вырвав оттуда бьющееся не в такт сердце с кровью. Дерьмо собачье, а не сердце. Зачем оно так ярко всё чувствует? Ярость волной окатывает его от длинных, отросших волос на голове до волосков на щиколотках, и оседает в груди стервятником, что грызёт его гнилое нутро. О Сехун так сильно хочет Пак Чанёля. Пак Чанёля, которому на него наплевать. Шум вокруг отвлекает его, но это лишь напускное, он хорошо умеет играть на публику. Да, всё хорошо. Нет, меня ничего не гложет. Я не устал, и круги под глазами не превратились в синяки от бессонных ночей, вам правда лишь так кажется. Однако от зорких глаз Бэкхёна Сехун скрыться не может и, кажется, не хочет, даже если нетерпеливо отводит взгляд, избегая прямой вопрос, ответа на которого у Сехуна нет и не будет. Он боится даже себе признаться, а уж под тёмными, пытливыми глазами… Слабость сковывает ноги, словно кандалы, приковывая к земле, наливая конечности тяжестью, когда в лёгкие проникает, разбавляя горячий воздух в груди, концентрат запаха его тела. Пак проходит мимо, — и, Сехун готов зареветь подобно зверю на охоте, которого ранили или, хуже чего, лишили его добычи, — рядом с ним никого нет
. Стоит просто протянуть руку и прикоснуться к предплечью, чтобы он обернулся и посмотрел на него…
Но Сехун может касаться его лишь тоскливым взглядом карамельных глаз.
Расстояние измеряется в метрах, которые их разделяют, или во вздохах, которые они ещё не разделили друг с другом?
В доме тихо, и никого нет, когда он заходит, зажигая свет. Мама и господин Пак уехали в Инчон на берег моря, желая устроить себе выходные, пока у офицера полиции такой редкий отпуск. Сехун зол и раздражен после обсуждения плана гонок, потому что Чанёль вносил свои коррективы и подсказывал, где можно будет свернуть, чтобы избежать столкновения с полицейскими или свести их к минимуму. Полностью преследование исключить не получится, не в городе, где на каждом углу, столбе, здании были камеры видеонаблюдения, но ничто не мешало Бэкхёну прислушаться к советам Чанёля, который был сыном полицейского и что-то в этом смыслил. Муштра и самоконтроль у него точно были от воспитания отца.
Горячая, едва ли не кипячёная вода приятно обжигает, отбивая такт по острым, несмотря на здоровый вес, лопаткам. Сехун опустил голову, поэтому теперь стоит, уткнувшись лбом в нагревающийся под паром кафель. Жгуты мышц натягиваются, выпрямляя широкую спину, будто тетива. Острые иглы воды вонзаются в кожу, оставляя глубокие следы за собой, но в сердце, словно в клетке из острых копий, ноет сильнее, чем за её пределами. Несмотря на такую температуру, это освежает. Обжигающий душ напоминает полёт на мотоцикле, когда отдаёшься полностью коня, который ведет тебя сквозь километры. Сехун тратит не больше получаса, лишь однажды поддавшись искушению, но, постояв ещё немного под водой, закручивает смеситель до упора. Тяжёлое дыхание из-за высокой температуры всё же дерёт глотку, и Сехун откидывает голову, пытаясь набрать побольше кислорода в легкие сквозь густой пар. Он отодвигает дверцу кабинки и нервно втягивает побольше воздуха в грудь. Странное, тяжёлое чувство оседает камнем прямо по солнечному сплетению, а сердце странно барахлит, будто моторчик не выдерживает слишком большой нагрузки. Белое полотенце скрывает сухие, но крепкие, натренированные бёдра, смыкаясь под аккуратным, овальным пупком, не скрывая тонкую, аккуратную линию отросших волос. Грудь и ровный пресс налиты мышцами, которые будто вырисованы под гнётом искусного ваятеля. Сехун самодовольно улыбается своему отражению, почистив зубы, и выходит из душной ванной. Босые ноги утопают в длинной ворсе устланного на паркете ковра. Сехун ошалело поднимает голову, расширив глаза, когда входная дверь хлопает и пиликает электронный ключ. Нет. Этого не может быть. Всё тело будто заполняется свинцом, тяня вниз, приковывая к месту. Страх, желание, злость и страсть переплетаются в сжатый тугой жгут во всём теле. Чанёлю нужно просто пройти по коридору, чтобы очутиться на развилке. Наверх, сзади Сехуна, ведет лестница. Справа от него — раскрытые в гостиную двустворчатые стеклянные двери. Слева — кухня…
Чанёль не смотрит на него, когда заходит в просторную прихожую часть, которая такая лишь потому, что образует свободное пространство между гостиной, кухней и широкой лестницей, ведущей наверх. По сути, это место, где на стенах висят обрамлённые в рамках семейные фотографии. На одной из них даже красуются хмурые Сехун и Чанёль каждый со стороны своего родителя.
Сехун засматривается, пока Чанёль всё ещё что-то высматривает в своем смартфоне, хмурясь. Косуха с красными горизонтальными вставками над локтем, по груди, на левой руке всё ещё не снятая, потрёпанная временем и продолжительным ношением перчатка-митенка без изысков или лишних заклёпок. Крепкие, налитые бёдра стягивают такие же потрёпанные джинсы. Сехун прочищает горло, привлекая к себе внимание, и только тогда Чанёль поднимает голову: не сумев скрыть первоначальное удивление, поднимает брови в вопросе, а потом хмурится. Взгляд меняется за одно мгновение, в тёмные глаза растекается горький налёт, стекленея, полностью стирая спокойное выражение лица. Внимательные глаза проходятся по всему телу, подмечают мокрые белые волосы, отливающие серебристым сиянием, влажное тело, по которому всё ещё стекают капли воды, негустые волосы на ногах, задерживаются на мгновение над линией пупка… А потом вновь требовательно вперяется в глаза напротив. Правая бровь дёргается в вопросе.
— Что ты здесь делаешь?
Сехун усмехается, отводя взгляд. Разве он ожидал другого приветствия? Кого он обманывает…
— Это мой дом, — возвращаясь взглядом к Чанёлю, отвечает Сехун. Самодовольная улыбка — лишь маска, чтобы скрыть терзающие грудь чувства.
— Мог бы предупредить, я бы тогда не приезжал, — Пак сует смартфон в задний карман джинсов и хочет пройти мимо, взбежав по лестнице, однако изящная, но тяжелая кисть смыкается на бицепсе.
— С каких это пор нужно предупреждать кого-то дома, чтобы вернуться в него? — разглядывая острые черты лица, косточку челюсти, интересуется Сехун.
— Отпусти, — требует Чанёль, пытаясь сбросить руку с предплечья.
— А то что, хён? Опять трусливо сбегаешь, да? — тихо шепчет в Сехун, и дыхание влажными мурашками оседает на коже старшего.
Чанёль всё же поворачивается к нему, чтобы столкнуться с нечитаемым взглядом, в котором слишком много эмоций. Слова застревают в глотке где-то между его разорванным изнутри горлом и ноющей болью в груди, собравшись кучкой, болезненно давя на кадык, мешая вздохнуть и проглотить этот острый, режущий комок в горле.
— Ты невыносим.
Голос выходит хриплым, отдает осиплостью.
— Я? Невыносим?
Сехун пахнет чистым ароматом геля для душа, его розовая после душа кожа манит зверей внутри Чанёля, его хочется до трясущихся рук. Нагнуть через столешницу и выебать его до сорвавшегося голоса, чтобы больше не открывал свой поганый,
сладкий рот. До кружащейся головы и смешанных мыслей. Чтобы вообще не смог думать как можно дольше. Чтобы не смотрел так, будто Чанёль виноват во всех грехах человечества, словно хочет что-то сказать, обвинить, толкнуть,
поцеловать…
— Ты ничем не лучше!
Сехун загорается будто спичка, зажигая костёр внутри не только самого себя, но и Чанёля. Да, давай, О Сехун. Разозли нас, ведь это намного легче, чем взглянуть правде в глаза. Разозли нас, заставь гнев и ярость пеленой покрыть наши глаза, а потом…
— Ублюдок, — выплёвывает Сехун, разворачивая Чанёля на себя будто тряпичную куклу. — Как же ты меня заебал, Пак Чанёль. Твоя напускная смелость, твоя трусость посмотреть мне в глаза и признаться, твое избегание!
— Заткнись, — рычит Чанёль, вывернув руку из захвата, толкает в несколько шагов и швыряет Сехуна о стену, придерживая предплечьем под горлом, давя на ключицы. Фотографии на стенах дрожат вместе с этим ударом. — Закрой свой блядский рот!
— Нравится меня трахать, а потом ещё и своих сук? — тихо шипит Сехун. — Ты мерзкий, замкнутый, зацикленный на себе трус, Пак Чанёль. Кто из нас двоих — блядь, а?
— Скажи это ещё раз, — тихо рычит Чанёль. В глазах — огонь, которому Сехун давно поддался. Смотрит безумно и зло. — Скажи это ещё раз, блять, и я выебу тебя здесь же как шлюху.
— Кишка тонка, — вдруг улыбается дьявольской улыбкой О.
— А что, у тебя уже встал, да?! Любишь, когда тебя нагибают через сиденье мотоцикла?!
Они стоят в натягивающейся словно тетива тишине, тяжело дыша в губы друг другу. Что-то дикое вспыхивает и загорается с новой силой в груди Чанёля, отражаясь яростным, ненасытным, нездоровым восторгом в глазах Сехуна. Зрачки затапливают и без того тёмные глаза, но костёр внутри горит, отражаясь дикой пляской в груди. Он может с лёгкостью убрать эту руку, прижимающую его к стене, он может свернуть всё в свою пользу, он может. И он сделает. Выражение лица Сехуна меняется со скоростью тока, так же ярко и ослепительно — гнев вновь сменяет желание. Он отталкивает Чанёля одним рывком, валит его на пол, садясь на его живот, и заносит кулак. Чанёль шипит, откашливаясь, потому что удар — точный и до звёздочек перед глазами искристый. Тяжёлые руки находят тонкую талию и сжимают до боли, до яркого синяка, до ноющих ощущений на коже, и Сехун стонет. Этот звук диким импульсом отражается в низу живота Чанёля, ноет и зовет, словно древняя песня. И в этот же момент Сехун неосознанно толкается на его бёдрах, вырывая самый дикий, гортанный звук из глотки обоих. Сехун бьёт вновь — в этот раз сильнее. Голова Чанёля откидывается в сторону, будто от марионетки. Власть пьянит и сводит с ума, но ещё больше горчит на языке. От Чанёля несёт бензином, маслами, терпким потом, выветрившимся запахом одеколона и ещё чем-то сладким.
— Иди. На. Хуй. Пак. Чанёль. — зло выплёвывает Сехун в горящую, уже покрасневшую от удара скулу, и взглядом скользит по лопнувшей губе. Чёрт!
— Заставь, — закашливается Чанёль, подкидывая Сехуна на бёдрах, и младший теряет равновесие и шлепается грудью о скрытое футболкой крепкое сплетение мышц. Ударяется носом о покрасневшую скулу и замирает, тяжело дыша.
— Я сломаю тебя, — обещает зло Сехун. Его глаза полны искр боли, которую он прячет под яростью.
— Кто кого, — тихо, но многозначительно протягивает Чанёль и сжимает правой рукой бедро, с которого сползает полотенце. Даже сквозь грубую ткань джинсов он чувствует возбуждение Сехуна, которое недвусмысленно упирается в его собственное, болезненно отзывающееся на каждое движение. Чанёль смотрит на него снизу вверх, лежа в том же положении: взгляд плывёт из-за ударов, но давление не уменьшается, а, кажется, напирает, разрастается, становится больше, шире. Скоро эта волна из обоих собьет о скалы, сломав их. Сехун опасен, грациозен, но он ласков, и на ласку он всегда приходит только сам. Его острые, хищные когти крепко вцепились в глотку Чанёля. Ни отпустить, ни глубже всадить их он не может, словно подчёркивая обреченность того, что они чувствуют.
— Хочешь меня трахнуть, да? — в голосе Сехуна: насмешка, превосходство, вот оно,
я победил тебя, сломал, ты хочешь меня, ты с ума сходишь по мне, но улыбка быстро гаснет, превращаясь в болезненную гримасу.
Я хочу тебя не меньше, я схожу с ума из-за тебя не меньше. — Скажи «пожалуйста», хён, — потираясь о ноющую кожу словно дикая кошка, шепчет Сехун.
Чанёль резко смотрит на него и тянет Сехуна за влажные волосы на затылке, открывая доступ к острой косточке кадыка. Мокрое прикосновение языка от кадыка до чётко расчерченного ободка челюсти, всего в нескольких сантиметрах от нижней губы, отзывается дрожью в паху, заставляя Сехуна прикрыть глаза. Чёртов ублюдок, как же он его ненавидит. И себя за эту слабость. Последняя нить сдержанности срывается, когда Сехун распахивает глаза и видит, каким взглядом за этой картиной наблюдает старший. Безумно, словно давно сорвался. Чанёль внезапно, одним рывком садится, сжимая открытое бедро сильнее, чтобы Сехун не повалился на спину, и впивается в пухлые, ещё не растерзанные, розовые от слюны губы. Чанёль шипит и готов застонать как мазохист от удовольствия, когда Сехун знакомо кусает его губу, а потом всё же позволяет Чанёлю залезть в его рот, обвести языком нёбо, чуть ли не достать до глотки. Позволяет толкаться, будто трахает: краткими, но точными толчками, лижет его губы, прихватывает их собственными, проводит кромкой зуб. Дыхание учащается, сердце начинает отбивать такт в глотке, а член болезненно дёргается на каждое движение бедёр Сехуна.
— Я не буду трахать тебя на сухую, — отрываясь от губ, хрипит не своим голосом Чанёль.
— А ты попробуй, — хрипло усмехается О. Чанёль смотрит в тёмные зрачки не отрываясь, пока его рука небрежно, желая открыть доступ, отодвигает полотенце, а пальцы проходятся вдоль крепких, накаченных половинок ягодиц. Он не был мокрым, но он был растянут. Внезапная мысль жалит Чанёля хуже всего.
— Для кого ты растягивал себя? — крепкая кисть вновь оттягивает Сехуна за волосы на затылке, и требовательно смотрит засасывающим, яростным взглядом. В Чанёля будто возвращается вся злость, которая успела схлынуть, отдав главенство упрямому желанию.
— Не для тебя точно, — выплевывает Сехун шёпотом и вопреки желанию подразнить, ласково ведёт носом по носу Чанёля, будто дикая кошка.
— Сука, — хрипит Чанёль, прикрывая глаза. Пальцы щупают края, и это отзывается дрожью по всему телу, которое всё ещё горит, но уже не из-за горячей воды, а коктейля чувств и диких эмоций. Чанёль вводит сразу два, и Сехуна выгибает, вышибает воздух из лёгких, откидывает голову назад. Он невольно насаживается на пальцы и едва сдерживает позорный скулёж, сотканный из удовольствия и боли. Он растягивал себя, да. Он растягивал себя, трахал себя своими же пальцами, желая ощутить в себе пальцы, которые замерли сейчас в нём. Дыхание перехватывает, когда Чанёль сгибает пальцы, словно щекоча. Стон дерёт глотку, щекочет нёбо, ах, блять, как же… Чанёль наконец-то слышит то, что хотел. Неразличимое издалека, но слишком явное, даже сквозь скользящие, мокрые звуки, когда вы дышите одним воздухом, едва ли не губы в губы. Сехун, чёрт возьми, скулит. Блять.
— Скулишь как сучка, да? — зло поддевает Чанёль, теперь вбиваясь тремя пальцами жёстче.
— Ммххх, блять, сука, бл-ахх — блять!
Чанёль трахает его пальцами, и ощущает, как мышцы расслабляются под этими действиями. Методичные, выверенные движения. Вверх, вниз, по кругу. Сукин сын. Как же он красив с этим блядским выражением лица. С прикрытыми глазами. Искусанными губами. Задыхающийся. Скулящий от удовольствия и боли.
Его.
— Ты собираешься меня трахнуть или так и продолжишь имитировать всё своими пальцами? — резко раскрывая глаза, безумно шепчет Сехун.
— А что? — теперь очередь Чанёля самодовольно усмехнуться. — Ты так нуждаешься в этом, да? Чтобы тебя трахнули, чтобы голос сорвался из-за твоих грязных стонов, которые ты не сможешь сдержать?
Сехун молчит некоторое время, вглядываясь в собственную бездну.
— Мечтай, — и вопреки этим словами, опускается глубже на пальцах, задевая простату. Лишь дрожь во всём теле выдает его, лишь это. — Не веди себя так, будто не хочешь меня трахнуть, Пак Чанёль, — рычит Сехун и кусает разорванную им же нижнюю губу. Чанёль шипит, и Сехун вмиг сбивает его, опускаясь на него всем весом, вновь нависая сверху. Проворные пальцы тянут ширинку вниз и вытаскивают пуговицу джинсов, сжимая налитой член. Чанёль не может сдержать жалкий стон и выдыхает все звуки во влажный, сладкий, пахнущий зубной пастой рот Сехуна.
— Трахал себя пальцами в душе, представляя меня? Представляя, как я буду тебя трахать в общем душе, как я буду надрачивать тебе, да? Сучонок, — хищный оскал сверкает безумием, и Сехун впервые за весь вечер теряется на мгновение.
— Закрой свой блядский рот, — возвращает шпильку он. — И просто трахни меня уже.
— Значит, не отрицаешь, да? — сжимает Сехуна за загривок Чанёль, чтобы не сводил глаз, и усмехается, притягивая к себе, ближе, ниже.
— Только и трепаться умеешь, — и внезапно стонет, жмурясь и округляя пухлые губы, когда Пак резко двигает пальцами изнутри, вызывая чёртову сладкую дрожь по всему телу.
— Я трахну тебя два раза, — обещает Чанёль раздражённо и резким движением вытаскивает пальцы и переворачивает Сехуна на четвереньки. Сдирает полностью полотенце и расстилает его под ними. Не хватало испортить любимый ковёр госпожи Ким. Мысль о женщине стекает с губ отборным ругательством. Он буквально трахнет её сына ещё раз. Сука. Как же ты жалок, Пак Чанёль. Как же ты слаб перед этим искушением. Сехун перед ним — выгибается в пояснице, уткнувшись лбом в мягкий ворс, который так приятен наощупь. Чанёль припускает джинсы, оставляя их болтаться на бёдрах. Трахать Сехуна сзади намного удобнее. Не потому, что позиция удобная, а потому тогда он не будет видеть, как глаза Сехуна закатываются от удовольствия, как в них красными огнями будет гореть всё то, что он не может сказать, но хочет, его губы не будут раскрыты, приглашая к греху, весь он не будет раскрыт перед ним будто оголённый провод, который передает свой ток, замыкаясь в сердце Чанёля. Дрожать от желания и боли, всем телом говоря о своих чувствах. Трахать Сехуна, не смотря в его глаза, безопасно для трусливого сердца Пак Чанёля, которое давно потеряло такт и ритм и шло вразнобой.
Он вводит медленно и мягко в противовес тому, как сжимает запястья Сехуна. До явных темно-фиолетовых синяков, которые невозможно будет игнорировать. Однако терпение обрывается, и он резко вгоняет на всю длину. Истошный крик, перетекающий в вой отражается от стен. Перед глазами Чанёля темнеет от дикого давления, сердце и правда готово выпрыгнуть из глотки, растерзав гортань, искромсав её до крови. Прямо сейчас. Он хотел бы умереть прямо сейчас. Здесь. Вот так. Он хотел сделать ему больно, но осознание, что самому больно не меньше, оседает в нём так медленно, будто яд, отравляющий внутренности. И дело не только в… Том, чем они занимаются. Чанёль отпускает обе руки и нависает сверху, прижимая Сехуна к полу за шею.
— Сука, чёртов ублюдок, — дрожащим от слёз голосом шепчет Сехун тихо в белый ворс.
Но боль отвлекает. Боль отвлекает от сносящих эмоций, боль заставляет тебя сконцентрироваться на одном.
— Как тебе, О Сехун? Как тебе, когда тебя трахают словно суку? Это об этом ты мечтал, когда трахал себя пальцами в ванной, да? — хрипло требует Пак, выходя до головки, но в следующую секунду резко толкаясь обратно в жаркую тесноту.
— Блядь! Чёрт! — протяжно стонет Сехун, жмурясь, пока боль концентрируется током в одной точке. Ему… Ему нужно раскачаться. Давай же, Чанёль, хватит мучить. Но молить — последнее, о чём думает младший. — Заткнись!
— Маленький скуляющий сучонок, — шепчет хрипло в покрытую потом шею Пак, вгоняя член по самое основание ещё раз.
—
Блядь, Чанёль, твою…
Договорить у Сехуна не получается, он срывается на хрипящий, срывающийся стон, когда толчки становятся чаще, неглубокие, они задевают простату, и Сехун почти сдерживает своё рычание, но оно всё равно вырывается сквозь сжатые до скрежета зубы. Блять, ему хорошо. Он ни за что не признается, как ему хорошо. Это сводит с ума, бросает его в невесомость, и Сехун плывет словно пушинка. Одновременно ему кажется, что в нём выжигают метку, скручивая до конца, пока он не разорвётся и не порвётся на щепки, обжигая всё, к чему прикоснётся. Всё тело горит и парит в пустоте одновременно. Этот контраст сведёт его с ума. Толчок. Назад. Вперёд. По кругу. И так до бесконечности. Низкий хрип облизывает острые, выпирающие лопатки. Чанёль видит, как Сехун тянется рукой к члену, и безумная, торжествующая, почти издевательская усмешка стягивает его губы.
— Так хочешь кончить, да?
Его собственные бёдра горят от того, как он каждый раз толкается в горячее нутро, выжигая в лёгких не один костёр. Он сам на грани, этот дым душит его. Дрожь во всём теле Сехуна увеличивается в несколько раз, он всхлипывает, касаясь себя, двигая рукой быстро. Дыхание сбивается, как и его ритм, но в следующую секунду он весь каменеет под Чанёлем, сжимая член внутри себя до боли, и кричит. Кричит, изливаясь. Сехун кончает с криком на губах, и это отзывается дрожью во всём теле старшего. Он наконец-то начинает двигаться ещё быстрее, грубее, сбиваясь с ритма, сжимая шею и бедро сильнее. Сильнее толкается, трахает, слыша, как ему отвечают судорожными стонами, переходящими во всхлипы. Чёртова. Музыка. Для. Ушей. Чанёль откидывает голову назад и рычит в потолок, зажмурив глаза. Этот гортанный, первобытный звук отзывается в грудной клетке. Сехун сжимает его неосознанно, спазмы отзываются сладкой дрожью во всём теле. Он трахает, пока ток не проходится в крови по каждой вене, взрываясь искрами во всём теле, пока он горит от этого огня, отдаваясь ему весь.
— В-внутр-…
— Ч-что? — хрипит Чанёль, не разбирая слов из-за отдающего ритма в ушах.
— Кончи… Кончи внутрь, — всхлипывает Сехун, всё ещё прижимаясь щекой к полу.
Пометь меня. Используй меня. Отдайся мне.
Это конец.
Личное падение Пак Чанёля.
Он замирает и взрывается в следующую секунду, пережав бедро слишком сильно. Сквозь туман, плотную пелену и дым он слышит, как Сехун воет от боли ещё раз, и только тогда отнимает руку будто от огня, утопая в собственном аду. Сехун под ним дрожит, встав локти. Его всего трясет то ли он чрезмерной стимуляции, то ли от оргазма, то ли от всего сразу.
Чёрт.
Чёрт.
Сперма стекает по внутренней стороне его бедра, и Чанёль не успевает взять контроль над собственным телом: резко склоняется и горячим, влажным мазком слизывает собственную сперму, медленно стекающую вниз. До самого сжимающегося колечка. Ещё раз, ещё, пока Сехун вновь не утыкается лбом в ковёр, чтобы тихо, сладко и повержено застонать от этих прикосновений, словно огнём обволакивающих его кожу. Чанёль отползает в следующую секунду, сглатывая горький вкус с языка. Тяжело пятится, упираясь в пол пятками, чтобы привалиться к стене. Его всего трясет, грудь вздымается от колотящегося сердца и нехватки воздуха в лёгких, и он прислоняется затылком к стене, пару раз ударяясь, будто это поможет ему прийти в себя, вытолкнуть из марева, в котором он растворён от начала и до конца. Он убит, распят и издроблен руками Сехуна.
Сехуна, который просто отдает ему всего себя. Под веками жжёт от осознания того, что они только что сделали. Это был не просто трах, и именно от этого факта узел внутри Чанёля затягивается сильнее, будто и не было никакого оргазма.
Это всегда один и тот же механизм: желание одернуть, наказать, встряхнуть ублюдка, который думает, что Чанёля он будет заботить, но проблема в том, что Чанёля это беспокоит, заботит, что приводит к неизбежному: тому, что они оба сидят сейчас вот так — покрытые спермой, тяжело дышащие от жгучей ярости с желанием наказать друг друга. Убегают. Сталкиваются. Повторяют. Ошибка, которую они повторили уже во второй раз. Ошибка ли?
Мысли, эмоции, чувства смешиваются в диком вихре. Сехун вскакивает на трясущихся, едва гнущихся ногах и, прихватив запачканное полотенце, быстрым шагом взлетает по лестнице, чтобы
забыться закрыться в своей комнате. Мгновенная эйфория, вызванная ссорой, адреналином и умопомрачительным сексом, остывает словно лёд, разделяя пространства сухим, пробирающим дрожью воздухом, в котором кружатся иглами сожаления. Сехун не знает, куда деть эти лавой накрывающие его чувства. Горечь подкатывает к горлу, то бросая его в жар, то в холодные воды. Нет, он не позволит Чанёлю увидеть себя в таком состоянии. Он не оглядывается, когда взбегает вверх, захлопнув дверь так сильно, что Чанёль наконец-то поднимает стеклянный взгляд, моргает пару раз, словно проснулся от удушья, и медленно переводит взгляд на лестницу. В груди что-то жжёт. Поднимается вверх, отдает першением. Резкий скачок на ноги отдает звёздами в глазах, а кончики пальцев искрят после недавнего оргазма, каждый позвонок отзывается фантомным зудом.
Чанёль сбрасывает с плеч кожанку, оставаясь к футболке, прыгает сразу через три ступени на каждом шагу и добирается на второй этаж. Тут их комнаты, и он резко распахивает дверь в комнату Сехуна, которая прямо напротив его самого.
— Вон из моей комнаты, — злая, победная усмешка расцветает на губах Чанёля, пока он смотрит, как бесполезно пытается защититься Сехун. Голос не дрожит, он весь — натянутая струна, но Сехуна выдают его лихорадочно блестящие глаза. В них обоих — злость смешанная с желанием, презрение к самому себе и к человеку напротив. Такого масштаба сила пугает. Пугает хотеть кого-то, кто ненавидит тебя. Пугает хотеть кого-то, кого ты презираешь. Пугает хотеть кого-то вопреки самому себе, настолько сильно, что это причиняет тебе почти физическую, ощутимую боль, опустошая. На самом деле, они оба полны. И оба не знают, что с
этим делать.
— Я обещал тебя трахнуть два раза, — хрипит Чанёль, подбираясь к сидящему на своей кровати Сехуну.
— Отъебись, Чанёль, — вскидывая голову, предупреждает Сехун; по его лицу гуляют желваки, он крепко сжимает челюсти и ладони на худых, но крепких бёдрах. Он жалок в желании отдаться этому ублюдку, который разрушает его, ломает, дробит без возможности склеить вновь. Он не в силе противостоять этой подчиняющей жажде.
Взгляд Чанёля скользким следом проходится по всему телу, подмечает синяки, уже раскрасневшиеся, наливающиеся. Замечают, как полувозбужденный член лежит на бедре, а сперма пачкает простыни, на которых сидит мелко и быстро дышащий Сехун. Что-то в голове Чанёля щёлкает, сокрушительно разбивается вдребезги, звеня в ушах осколками. Он опрокидывает Сехуна на кровать, слыша, как тот воет от удара по макушке.
— Блять! Отпусти меня, ублюдок, — брыкается парень, сопротивляясь сильным рукам. Чанёль скручивает Сехуна надвое, сгибая: чашечки коленок оказываются по обе стороны от лица, бёдра прижаты к груди. Сехун вздрагивает, когда они пересекаются взглядами. Безумный, чёрный, будто высасывающий душу. Смотрит на тонкую кожу подколенной ямки, на чувствительные бёдра, перетянутые жгутами мышц. Удар по лицу разливается покраснением; Сехун уверен, там будет полноценный синяк, однако он не испытывает сожаления или желания «зализать раны» Пак Чанёля. Заслужил.
— Тебе же никогда этого не делали, да? Не делали, я знаю, — уверенный в своей правоте, шепчет Чанёль и, отводя взгляд, смотрит, как Сехун весь
сжимается. — Не терпится? — вновь заглянув в шоколадные глаза, усмехается Пак. В глазах напротив — испуг вперемешку с предвкушением, но О молчит, лишь часто дыша. Грудь вздымается, сердце бьётся, будто вот-вот проломит клетку из костей, сжимающую его. Сехун брыкается вновь, пытаясь высвободиться. Чанёль маниакально наблюдает, как белесая жидкость вытекает из сжимающегося колечка мышц, и наклоняется, слизывая её. Сехун вздрагивает, сдерживает дыхание и каменеет вмиг. Сквозь зубы шипит ругательства и откидывает голову на деревянную спинку кровати, не в силах смотреть на это. Подушка под лопатками мешает. Вся поза — сплошное неудобство, но Сехун поддается волнам этого деструктивного чувства. Эмоция прошибает его, циркулирует на грани удовольствия, желания подчиниться, и отвращения, желания вырваться из рук, хлопнуть дверью, сбежать по лестницу вниз, уйти, хотя бы… Хотя бы запереться где-нибудь. Влажные прикосновения набирают обороты, собираясь зудом под кожей. Чанёль ведет языком от кольца мышц до яиц, потом обратно, ещё раз, — и Сехун сдаётся. Стонет на грани рычания, сквозь зубы.
— Блять, — полурыком отражается эхом от стен. Сехуна пугает желание. Желание, которым он хочет, чтобы это не заканчивалось. Его всего прошивает иглой удовольствия, а под веками взрываются звёзды, когда Чанёль пытается толкнуться в него горячим языком, а дыхание оседает на без того вспотевшей коже. Безумная мысль разрывает его на части: его тело хочет именно Чанёля.
Он сам хочет только Чанёля. Он чуть с ума не сошёл все эти два месяца, пока они пытались удачно не сталкиваться друг с другом. Из всех людей на свете… Он хочет именно его, и это выкручивает винтики самообладания в нём. Сехун начинает задыхаться, и тихие стоны начинают, ломая его волю, вырываться из груди. Чанёль пытается трахнуть его языком; проделывает тот же путь от колечка до основания члена, обсасывает, — и Сехун громко, надрывно стонет, зажмуривая глаза, — обводит колечко ещё раз, ещё раз,
ещё раз, ещё, ещё, ещё… Никогда в жизни он не думал, что эта грязная вещь, о котором он даже подумать не мог, может довести его до оргазма без рук, который уже отдает накатывающими разрядами на кончиках пальцев. Сехун расслабляется ещё больше, ведомый похотью, и он откидывает голову назад, закатывая глаза. Острый кадык дёргается, пока он пытается сглотнуть слюну вместе со своей гордостью.
— Чёр-р-т… ов… ублю- ах- хаааах-
Чанёль лишь стонет в горячую кожу, будто ему доставляет удовольствие слушать стоны Сехуна, утопая в такой же похоти. Собственный член давно ноет, и он быстрым движением вновь расстёгивает ширинку, вытаскивая его из тисков джинсовой ткани, больно трущейся о чувствительную плоть. Шершавая после постоянного бритья кожа едва заметно отдает зудом по нежной коже бёдер и ягодиц. Слюна оставляет следы на краснеющей, чувствительной коже, и Чанёль низко рычит ещё раз, пуская вибрации по телу.
Ох. Сехун весь горит. Несмотря на неудобную позу, несмотря на царапающие ощущения по коже, несмотря на всю смесь противоречивых чувств и диссонанс, которые рвут его на части. Так всегда легче. Легче спустить всё на тормозах в прямом и переносном смысле.
Пак Чанёль трахает его своим языком. Чёрт возьми.
Это мысль пускает ещё одну горячую, пронизывающую его волну наслаждения сквозь всё тело. Внезапно влажный огонь исчезает, язык сменяют два длинных, толстых пальца, они двигаются быстро, с чётко выверенным ритмом, попадая по нужной точке, глубоко, быстро, ярко. Сладкая дрожь пронзает всё тело, хриплые, надрывные стоны рвут горло, он безостановочно облизывает губы, сглатывая слюну, и… Давление, скручивающееся в нём, неожиданно душит. Чанёль отпускает его, и колени Сехуна против воли раскрываются шире.
— Хват-ти-ит! Хва… -т! Я с-сейч-с… — дрожащим голосом всхлипывает Сехун, жмуря глаза; пытается оттолкнуть человека, которого он ненавидит всей душой. Ненавидит и…
Сквозь подкатывающее, острое удовольствие, сквозь мокрые ресницы Сехун видит, как его член слишком близко к лицу.
— Остановись, — сиплым, едва слышным голосом приказывает О. Паника накатывает неожиданно, когда он понимает, что вот-вот сперма брызнет ему в лицо.
— Знаю, — не сводя помутневшего, тёмного, поплывшего взгляда, хрипло выдыхает Чанёль. — Закрой рот, если не хочешь проглотить собственную сперму, — тихо предупреждает он и тут же убирает пальцы.
Слишком поздно.
Оргазм накатывает яркой вспышкой, которая в туже секунду исчезает, лишь неприятно слепя. Сехун чувствует, как на лицо, шею, грудь обильно падает белесой, вязкой, горько-солёной жидкостью, и едва сдерживает приступ панической атаки.
— Ненавижу тебя, — тихо шепчет в звенящую тишину парень, всё ещё крепко зажмурившись. Тугой узел сильно пережимает горло, мешая сглотнуть. Колючий, словно проволока, спазм, сковывает шею сталью, но он проталкивает горькую, неприятную, прогорклую жидкость обратно вниз сквозь силу. Сехун не открывает глаза, всё ещё будто боясь, но чувствует, как вот-вот вывернет желудок наизнанку. Он едва успевает добежать до ванной на втором этаже и, склонившись над унитазом, больно ударяется о колени и опустошает желудок; кашляет, сдерживая всхлипы вместе с дрожью от оргазма вперемешку с дрожью от отвращения.
Унизительно.
Сехуну плохо от того, насколько он себя чувствует грязным. Грязным во всех смыслах. Слабым перед самим собой. Перед своим телом, перед своим сердцем.
Дышать почти невозможно, и перед глазами темнеет так сильно, что Сехун, сдавшись тяжелеющим векам, прикрывает глаза и бьется затылком о холодный кафель стены. Ещё одна вереница дрожи проходит через него, будто слабый ток, отзываясь покалыванием на кончиках пальцев.
Холодная вода отрезвляет, Сехун всё-таки поднимает себя с негнущихся коленей и заставляет плеснуть воды в горящее лицо. Он промывает лицо, челюсть, шею, рот, сплёвывает всё, и морщится от горечи собственной слюны. Руки дрожат, когда он встает под душ и пытается вымыть себя всего. Неожиданное желание плакать душит его, и он всхлипывает, закрывая рот ладонью. Крутит смеситель, и вода начинает хлестать его лицу, подставленному под душ. Сехун поворачивает голову, потому что ощущение липкого следа не коже невозможно не почувствовать. Чанёль стоит в дверях и смотрит в покрасневшие глаза, которые не может скрыть холодная, почти ледяная вода. За привычной завесой злости скрывается сожаление. Такое горькое, заставляющее руку с оружием вздрогнуть, задрожать, опустить… Сехун смотрит, как Чанёль снимает с себя футболку через голову, одним рывком, взгляд невольно опускается на пах, боксёры выделяют черты уже полутвёрдого, почти вялого члена. Пак не снимает с себя джинсы. Сехун дёргается, зло и испуганно смотря в глаза напротив, пока Чанёль медленно подходит и, в конце концов, становится рядом, всё так же не сводя глаз.
Приступ паники всё же осадком колышет внутренности, Сехун хочется закрыться от него или же вновь встать в защитную стойку и расцарапать ему лицо, оставив яркие, алые разводы от собственных кулаков, и уже сломать нос, но он лишь стоит. В мгновение ему становится всё равно. Всё равно, что будет. Плечи опускаются, и истеричный смешок срывается с губ, будто издёвка. Всем на него плевать, не правда ли? Он отворачивается, закрывая глаза.
Дрожь пробивает Сехуна не от воды, а от того, как Чанёль прижимается грудью к его замерзшей спине, и выворачивает смеситель, делая воду тёплой, чуть горячей. К шее прикасаются тёплые, мягкие губы, которые так противоречат рукам, которые несколько минут назад сжимали запястья и бёдра до синяков.
— Прости.
Они оба тяжело дышат, но вновь… Словно эта ситуация, всё это делает ещё одну петлю, затягиваясь на шее. Ни один из них не может сказать ни слова, лишь стоят, намокая под водой. Одно слово выбивает мир Сехуна из равновесия, глуша все его чувства. Сильная рука оборачивается вокруг талии, и, в противовес ожиданиям Сехуна, нежно, но крепко прижимает к своему торсу.
— Я не могу. Нам нужно прекратить это. Нужно…
Чанёль не договаривает, уткнувшись лбом в затылок Сехуна. Пак может пересчитать его позвонки, они остро выпирают; может поднять руку и ощутить, как нервно дёргается кадык, повести наверх, почувствовать, как ресницы дрожат в зажмуренных в смятении глазах. Злость, гнев, возбуждение — всё улетучивается, оставляя после себя горстку угля. И зияющую пустоту. Дыру, что они выжигают раз за разом друг в друге. Рука сжимает крепче, прижимая к себе всем телом; пахом Чанёль вжимается в ягодицы. Надо было снять джинсы, потому что собачка больно упирается в нежную кожу, — мелькает на задворках сознания, пока тело млеет в его руках, на самом деле расслабляясь. Сехун согревается; горячее дыхание оседает влажными следами на коже шеи сзади, вода смывает следы их безумия и буйства.
Но смоет ли она эти чувства?
Сехун шевелится первым, вытаскивая их из кокона спокойствия, сбрасывая с них марево, которое так приятно баюкало и почти топило в болоте безразличия на весь мир. Он отстраняется, берёт в руки гель для душа и начинает мыть себя, пытаясь заглушить в себе все слова, рвущиеся из груди, игнорируя тёмный, преследующий взгляд, под которым он промывает себя там, проталкивает два пальца, смывает, ещё раз, потом вновь. Шипит, когда касается ноющих синяков. Обнаруживает засос на внутренней стороне бедра… Сехун ведет себя так, будто здесь никого нет, кроме него. Выскальзывает из угла, старательно отводя глаза, пока Чанёль, в мгновение поворачиваясь к нему боком, едва сдерживает порыв грубо притянуть к себе и поцеловать эти заметно дрожащие губы, тянется к нему… Сехун чистит зубы, стоя обнажённым. Ему нужно избавиться от этого запаха, иначе его вновь вывернет. Игнорируя тряпку футболки Чанёля, обходит её; опускается на корточки, доставая лежащее в шкафу запасное банное полотенце, оборачивает вокруг талии и выходит из ванной, оставляя Чанёля вариться в собственном котле безумия.
Ему сложно нести на себе груз других чувств тоже.
Им нужно прекратить?
Хорошо.
Чанёль вздрагивает, когда слышит хлопок входной двери, и тишина, будто тяжёлый щит, пригвождает его к кафелю. Сехун ушёл, и они вновь… Вновь будто вернулись к началу.
Произошедшее пугает их. Чанёль понимает, что зашёл слишком далеко, его агрессия, злость, его почти принуждение Сехуна не было чем-то хорошим, правильным, как бы всё уже и так ни было неправильным в их отношениях. Он пытается не сталкиваться с Сехуном нигде, хотя и не понимает, чего именно он избегает. Наверное, сдерживает слово. Однако в такое ему мало верится. Прямо сейчас, стоя у берега реки и выдыхая горький дым в тающее в красном мареве солнце, Чанёль хочет быть не один. Он хочет ощущать далёкое тепло Сехуна, который стоял бы рядом и курил бы вместе с ним. Однако, кажется, им никогда не стоять рядом друг с другом без желания вставить острое слово, позлить, раззадорить. Будто Сехун весь — красная тряпка, а Чанёль — глупое, тупое, бесчувственное животное, которое ведётся. Рад вестись, потому что Сехун заставляет его чувствовать себя живым. Да, щекочет нервы, да, Чанёль трус, да, страшно признаться, да, страшно посмотреть в лицо и принять удар, ведь кто его, нет, кто их таких примет?
В идеальном мире нет места таким, как они.
Это всё адреналин. Прямо как гонки. Сердце так же скачет в глотке, хочется орать до сорвавшегося голоса, так же страшно, когда пришпорив железного коня, несешься со скоростью ветра, забыв о страхе разбиться. Однако Чанёль боится. Они лишь неумело скрывают в себе нужду друг в друге. Они вновь попали в эту ловушку, не сделав выводы в первый раз.
Все эти планы с гонками хорошенько отрезвляют Сехуна. Кёнвон действительно прорисовывает парочку новых мест, в итоге два захода, и оба в разные дни, должны закончиться в разных сторонах городах, на окраинах. Чанёль действительно переговорил с ними, это Сехун понимает по объяснению Кёнвона маршрута. Отмеченные на картах точки — места, где камеры разбиты. Ещё одни, помеченные крестиком, — пункты «постов», по которым Усон и Санён должны будут кочевать, предупреждая заранее рейсеров. Самого Пака нигде не видно, и сосущее чувство расползается под рёбрами Сехуна, когда он понимает, как сводит скулы от желания вновь где-то столкнутся со старшим.
— Мне нужно, чтобы ты съездил в гараж Чанёля и привёз мне заглушку для моего жеребца к завтрашнему дню, — подходит к нему Бэкхён сзади. Сехун оборачивается, удивлённо раскрыв глаза, пока Кёнвон продолжает вещать на фоне.
— Сейчас, хён? — для проформы спрашивает Сехун.
— Да, потом ни у тебя, ни у меня не будет возможности к нему наведаться. А сам вообще не вылезает из своей норы, будет на выездах, но это поздно, — переводя взгляд с карты на младшего, объясняет Бэкхён.
— Ладно, — пожимает плечами О, словно усилие, совершенные его мимическими морщинами сдержать и скрыть лезущую наружу улыбку, не стоит ему ничего.
— Только не перегрызите друг другу там глотку. Поговорите нормально, чего вы там не смогли поделить, да?
Бэкхён смотрит серьёзно, внимательно и догадливо, Сехун невольно внутренне весь напрягается, готовясь ощетиниться и защищаться. Сехун
осознает. Бён хочет сказать что-то ещё, но определенно пытается передать это телепатически, впиваясь взглядом в тёмные, умные глаза напротив.
— Я понял, хён. Можешь не говорить, — вглядываясь в ответ в глазах старшего, почти просит Сехун.
— Отлично. Увидимся завтра, — казалось бы, тяжелая рука опускается на крепкое, жилистое плечо, ощутимо сжимая. Бэкхён отводит взгляд, фокусируясь на происходящем за столом, а по телу Сехуна проходит дрожь. Он совсем не готов обсуждать это Бэкхёном, как бы сильно не доверял ему и не стыдился того, что таит в себе. Он не боялся осуждения Бэкхёна, но всё равно знал, что такие вещи должны быть известны другому, если второй тоже на это согласен.
В гараже пахло всё так же, как и было до этого. Это была небольшая мастерская, где Чанёль иногда латал всё, за что мог взяться. В основном, конечно, мотоциклы, потому что Бэкхён по старому знакомству отсылал всех к Паку, зная, что тот не подведет. И Чанёль не подводил, делал на здоровье, хотя это было всего лишь хобби. Когда руки Пак Чанёля были заняты, мысли в голове успокаивались. Они были вымазаны в мазуте, масле и бензине, но дарили Чанёлю ощущение, будто он сам хозяин своей жизни. Немыслимая роскошь. Здесь, в этом небольшом помещении, будто клетке, Чанёль наоборот чувствовал себя свободным. От предрассудков, от взглядов отца, поучений матери и от своих собственных страхов.
Он паркует мотоцикл неподалёку, приглушив мотор чуть раньше, чем следовало бы. Металлические рольставни, разрисованные граффити, закручены лишь наполовину, Чанёль явно никого не ждёт, но и дышать, и спасаться от готовящегося к заходу солнца тоже нужно. Запах резины и топлива повсюду: Сехун едва сдерживает порыв поморщить нос, потому что в глотке начинает зудеть. Промасленная ветошь висит на металлическом стеллаже, на полках то тут, то там разложены гаечные ключи, на бетонном покрытии лежат резиновые покрышки, пахнет бензином, зияют пятна от разлитого масла для смазки цепи… Сехун видит, как Чанёль склонился над верстаком, видимо, прогоняя что-то в руках.
Стук по шлему в кожаных митёнках получается приглушенным, но Чанёль всё равно оборачивается, удивлённо округляя глаза. Сехун стоит, не двигаясь, пытается понять, что будет дальше. Чанёль выглядит как самый настоящий герой американских мелодрам девяностых и нулевых, вот только он не совсем вписывается в стандарт. Разодранный в нескольких местах изношенный джинсовый полукомбинезон, кажется, держится на честном слове и одной лямке над правым локтем, а узловатые пальцы вымазаны в чёрном. Внимательный взгляд блуждает по коленам, поднимается вверх, обводит накаченную грудину, бицепсы и трицепсы. Чанёль тоже разглядывает с плохо скрываемым интересом. Сехун сегодня в обычных джинсах и своей чёрной косухе, а серебристый ворох обрамляет лицо. Ни один из них не двигается, застыв, словно изваяния великого мастера.
Первым делает шаг Сехун. Приближается ближе, прижимая шлем к себе сильнее, хотя всё ещё не понимает, зачем взял с собой его. Бесполезно. Всё бесполезно. Как же всё бесполезно перед сердцем, которое уже готово выпрыгнуть из глотки или разломать рёбра, бросившись в эти грязные руки, а в джинсах больно упирается в ширинку. Чёрт возьми. Как же это сводило с ума. Эта однозначная реакция всего его существа.
Сехун незаметно сглатывает, юркий язык проходится по губам, но взгляда не отводит, будто они играют в гляделки и первый, кто моргнёт, — проигравший. Какая ирония. Они оба — давно проигравшие.
— Бэкхён прислал меня за заглушкой.
Глаза напротив будто наливаются чернилами, меж бровей пролегает глубокая морщина. Чем ближе Сехун подходит, тем больше в нос ударяет этот специфичный запах потного мужского тела, машинного масла и горячего железа, потому что Чанёль явно пытался залатать что-то в чужом мотоцикле.
— Чего же он сам не приехал? — в горло будто насыпали песка, таким скрипуче-хрипящим был голос Чанёля от молчания, а какое-то глубоко запрятанное чувство царапало изнутри.
— Чанёль, просто отдай заглушку, и я пойду, — просит Сехун. Усталость подкрадывается незаметно. Неужели теперь эти чувства будут вызывать лишь желание прекратить всё, горя в нём неугасающими углями?
— С каких это пор ты у нас послушный щенок Бёна? — пытается уколоть тщетно Чанёль, зная, прекрасно зная, что между ними ничего нет и быть не может, но желание обладать сильнее здравого рассудка.
— Хватит. Я больше не поведусь, — отрезает Сехун, упрямо наступая на Пака.
— Ты не поведешься? Ты-то? Это ты постоянно меня выводишь из себя. Постоянно пытаешься что-то сделать, на что-то спровоцировать. Это я словно бык ведусь на тебя как на красную тряпку, зная, что в конце ты станешь моей погибелью!
— Я. Ничего. Не пытаюсь! — отчеканивает Сехун каждое слово, чувствуя, как в грудь будто кочергой прижигают все слова и взгляды Чанёля. — Ты сказал, нам нужно прекратить. Ты сказал, нам нельзя. Ты сказал! Ты сказал — я исполняю, хён.
— Не называй меня так, — морщась словно от боли, выцеживает сквозь зубы Чанёль. Будто она общая на двоих.
— А что? Уже не нравится? Хён. Хён. Хён. Мой хён, — сваливаясь в шёпот на последнем слова, говорит Сехун в пустоту бездонного, чёрного взгляда.
Чанёль не осознает момента, когда его губы врезаются в губы напротив. Он целует остервенело, будто ему вот-вот перережут глотку. Сехун мычит в поцелуй, округляя глаза в испуге от неожиданности. Руки слабеют, и шлем выскальзывает из рук, падая у ног. Тело отзывается, сразу же сдаваясь под напором
любимых рук, Сехун становится будто фантиком, ему легко и невесомо, но хватит одного дуновения, чтобы он сгорел дотла без возможности спастись: его легко поворачивают спиной к верстаку, не разрывая поцелуй, прижимаются бёдрами к бёдрам, нежная оголённая при манёвре кожа упирается в твёрдую древесину, шероховатость кожи от заметной щетины отзывается зудом на коже,
нежной; грязные пальцы пачкают подступающая розоватость на скулах и хрящиках ушей. Предательский стон дерёт горло, утопая в жаре чужого рта, а губы отзываются, раскрываются, впуская в себя горячий, влажный язык, который рисует свои непонятные узоры по нёбу, щекочет и проходится по острым резцам. Больно и сладко.
Отрываться так же больно: Чанёль хрипло и часто дышит в истерзанные, отливающие вишнёвым ликёром губы, блуждая по ним своим сверкающими пьяной дымкой глазами, будто пытаясь запомнить их, а потом, не поднимая взгляда, в котором Сехун считывает непонятную для самого себя решимость, опускается на колени. Длинные, тяжёлые пальцы тянутся к металлической пуговице, к собачке, замечает топорщащийся бугорок, язык скользит по нижней губе…
— Чанёль, какого…
Сехун лишь откидывает голову, сглатывая тяжело, хрипло, облизнув губы, когда кожу обдает прохладным ветерком, а член освобождается от тисков жёсткой джинсовой ткани: горячие пальцы обхватывают за основание, а головку берут сразу в рот, направив в волглый жар.
— Хён…
Чанёль не отвлекается, облизывает его всего, от основания до головки, слизывает белесую жидкость с кончика, широко пройдясь языком, будто сладкий леденец. Какое пошлое сравнение. Какое падение. В низу живота будто разлили топливо, а Чанёль поджигает, и Сехун падает вместе с ним в этот огонь. Сехун не знает, куда деть руки: крепко, до побелевших костяшек сжимает столешницу верстака. Пламя перекидывается, поднимает снизу вверх, заползает за шею, печёт кончики ушей, мурашками расползается по телу. У него не получается сдержать вырывающиеся из горла, будто бойкая птица в ладонях, скуления. Они выскальзывают сквозь его зубы, будто патока для ушей Чанёля. А старший входит в раж: облизывает, двигается головой в такт и, когда нога Сехуна дёргается в судороге и задевает его пах, низко стонет, посылая вибрации вдоль каждой косточки позвоночника О.
— Хва-а…тит, — смотря вниз, пытается выдавить из себя Сехун. Чёрт, верх полукомбинезона болтается на бёдрах Чанёля, лямка сползла, открывая накаченную грудь. Слова утопают в откровенных звуках, поэтому Сехун рычит сквозь стиснутые зубы. — Хва-тит!
Что-то не так. Сехуну не нравится это чувство, он будто утопает в вязкой трясине. Чанёль отсасывает так, будто опять замалчивает что-то, не желая говорить прямо, какое-то отчаяние поглощает их обоих, тянет за щиколотку, будто кандалы, вниз, в самые глубины. Чернильные краски пачкают кожу, пальцы, душу, размазываются по венам, текут по артериям и заражают ядом сердце. Сехун падает, только не понимает, куда именно. Он лишь парит, но всё, что его ждёт — это глубокая, черная, засасывающая бездна.
Искусство падения? Сехун — эпитомия этого искусства.
Он падает в бездну, где отвращение к себе, безумная тяга, сравнимая с помешательством, и любовь сплетаются, сгущаясь в нём.
Сехун отрывает Чанёля от себя силой, и тот по инерции заваливается на пятки, но удерживается. Безумный, чёрный, горящий огонь в глазах Чанёля встречается с нахмуренными бровями, полные болезненного непонимания взглядом и сжатыми зубами. Грудь Сехуна вздымается не от возбуждения, его трясет в тревожной дрожи.
— Я не твоя цепная собака, Пак Чанёль, — даже не скрывая того, как его колотит, выплёвывает Сехун, пытаясь скрыть боль в голосе.
— Не участвуй в гонках, — хрипит Чанёль, держа глаза Сехуна, будто заклеймил крючком.
— Не твоё дело, буду я участвовать или нет, — всё так же бьётся тщетно О. — Не твоё дело! С каких это пор ты так заинтересован в том, где я ошиваюсь? Не ты ли говорил мне отъебаться от тебя?
— Что ты получишь, если будешь участвовать в них? — вставая наконец с колен, Чанёль злобно цепляется в запястья Сехуна, не желая отпускать.
— Желание жить! Чёртов адреналин! Может быть, я жить не хочу, если не гоняю на бешеной скорости, ты не думал?! Деньги! Связи! — злится Сехун, уже не владея голосом. Сехун даже не замечает боль, змеей вонзающую свою клыки в запястье. Он весь — оголённый нерв.
— Это опасно, твоя мама волнуется, — тихо и вкрадчиво в противовес переходящему шипение Сехуну, объясняет словно ребёнку Чанёль. Это и выводит Сехуна из себя: он готов взорваться, взлететь в небо как пробка.
— Повторяю ещё раз: не твоё дело! С каких это пор тебя волнует ещё и моя мать? Лучше бы ты боялся за свою жизнь. Хотя ты уже боишься, да? Трусливый, лицемерный подонок, — саркастично усмехается Сехун. — Так боишься, что самому в себе не можешь признаться в очевидном. — Сехун замолкает, видя, как вулкан внутри него закипает в глазах напротив. Опять это ощущение. Плечи Сехуна вновь опускаются, и он отводит взгляд, отворачивает голову и жмурит глаза, судорожно выдыхая затхлый воздух из лёгких.
Запинаясь, он застёгивает ширинку, хватает шлем, уже желая вылететь из гаража, но, вспомнив про просьбу, требует:
— Отдай чёртову заглушку!
Неужели совсем ничего невозможно?
Совсем ничего?
Сехун помнит первый раз, когда сел за руль мотоцикла. Девять. Тощий мальчик с волосами, едва доходящими до плеч, был посажен отцом за руль огромного монстра. Двенадцать. Наверное, первый раз, когда он осознанно перекинул ногу через сидение и вцепился за ручки руля. Пятнадцать. Сехун гоняет, мечтая стать профессиональным гонщиком. Тогда-то он встретил Чанёля. В пятнадцать. Когда родители развелись, и отец уехал, привычная картина мира Сехуна рухнула окончательно. Они никогда не любили друг другу, казалось ему. Будто единственной причиной, неизменно сшивающей постоянно рвущееся полотно, был Сехун, но и
его не было достаточно. Возможно, это было неправильно — так думать, но у Сехуна не было больше вариантов. Иногда взрослые расходятся, потому что живя вместе, причиняют друг другу боли больше, чем любви. Сехуну ещё предстояло это понять. Отец любил мотоциклы, передал этот азарт сыну, мама — боялась и ненавидела, ведь семья распадалась из-за гонок, отец получил бесконечные травмы и перестал работать из-за гонок. Страх порождал злость и гнев, а в Сехуне — желание не подчиниться, рассориться и улететь как можно дальше, так, чтобы мама не достала его. Говорили, что он остынет. Не остыло, не улеглось, не умерло. Горело, заставляло желать и хотеть больше от себя и всех вокруг. Сехун хотел быть профессиональным гонщиком, но возраст и запреты мамы тёмной тучей омрачали его жизнь, пролегли меж бровей, бурлили в горле, застывая в глотке комком лавы, который Сехун не мог проглотить.
Он перестал слушаться, когда отец подарил ему мотоцикл. Самый настоящий, на шестнадцатилетние. Сехун помнит, тогда в нём что-то взорвалось, рассыпалось на щепки и искры. Будто замок, которому он никак не мог подобрать ключ, просто раскололся надвое, выпустив его. Он стал свободным. Мотоцикл подчинялся не сразу, пару раз сбрасывая Сехун с себя, будто молодой живой жеребец, но юноша игнорировал и закрывал глаза на ушибы, ссадины и гематомы, наливающиеся кровью. Сехун был победителем. Это было принципом — оседлать, освоиться, подчинить себе и взлететь, побив все рекорды, набрав самую высокую скорость, обогнав всех, а самое главное — задышать свободнее. Воспарить.
Бэкхён полностью меняет все маршруты, один из заездов будет на Бугак Скайвэй. Если не самый безопасный, то самый оптимальный вариант для всех мотоциклистов. В Корее не так много дорог для гонок, особенно мотоциклетных. Вся страна — бугры, кочки и горные дороги. Следующий заезд вечером того же — из северного Сеула в Инчон. Объясняется это тем, что на междугородней трассе будет меньше препятствий и предпосылок для возможных аварий. Мелкая дрожь в теле обволакивает его всего, добираясь до гулко бьющегося сердца. Бёдра всё ещё ноют, и Сехун не уверен, что сможет совладать своим телом, но он будто пытается понять, каковы его пределы во всём, что он делает, и пока что, даже если в конце тоннеля — огромная бетонная стена, о которую он разобьётся, он не посмеет нажать на тормоз. Слишком поздно. А как тормозить, когда ты летишь на такой огромной скорости? И вот Сехун не знал, как обуздать эти чувства.
Сехун проезжает туннель, ведущий в Итэвон. Прямо на него движется башня Намсан, на которой уже загораются огни, но через пару километров она исчезает; в следующем, более длинном туннеле Сехун обгоняет автомобили, чуть прибавляя скорость. На выходе начинает сбавлять скорость, чтобы заплатить за проезд. Широкие проспекты, стеклянные офисные здания, центральная, главная площадь города, статуя адмиралу Ли Сун Сину, дворец Кёнбоккун — он всё это видит, наблюдая без интереса — каждый ребёнок, каждый иностранец, мало-мальски интересующийся Южной Кореей, хоть раз видел это всё если не вживую, то на видео точно. Поворачивает вправо, перестраиваясь на первую линию, становится параллельно дворцу, обгоняя иномарку, и жмёт на газ, ускоряясь. Здесь-то он замечает, как ему навстречу едет кто-то из своих (он понимает это по сугубо байкерскому виду) и обгоняет, становясь перед ним. Сехун заворачивает вправо ещё раз, становясь вплотную за байкером, пока не пытаясь его обогнать: здесь, в начале, слишком много лежачих полицейских, да и вся горная дорога — одно сплошное ограничение в тридцать-сорок километров в час, но Сехун выжидает и поджидает. Шум моторов увеличивается, будто он наслаивается друг на друга. Интересно, успеет ли Сехун доехать до хребта горы Бугаксан до того, как солнце сядет окончательно?
Мысли окунают Сехуна в некий вакуум, прозрачной стеной отгораживая от внешнего мира. Перед глазами — лишь кажущаяся бесконечной серая лента под шинами, проезжающие навстречу, спереди и сзади редкие машины, и свои ребята. Этот заезд — просто разогрев, но парни давно поймали полицейскую волну и доложили обо всём Бэкхёну, каждый из них преломил задний номер под острым углом, чтобы камеры не засняли точные цифры. Всё должно пройти относительно нормально. Солнце чуть слепит, но не это тревожит Сехуна и отзывается холодным потом несмотря на перчатки на руках. Его мысли, словно воры, крадут слова и взгляды, которые снятся ему по ночам. Тёмный, пристальный, стальной взгляд обсидиановых глаз.
Сехун моргает пару раз, вновь возвращая внимание на дорогу. Через визор шлема замечает Бэкхёна, подмигивающего ему задними фарами и обгоняющего ещё одного мотоциклиста. Сехун вспоминает давно забывшееся чувство азарта, колыхающееся в груди, не подавляя улыбку, рвущуюся наружу. Подниматься в гору — сложно, но от этого не менее возбуждающе. Настроение Сехуна может меняться со скоростью света, как бы он ни был сосредоточен на дороге, в его словаре нет слова «Сдаюсь!». Он ни за что не оглянется назад, только вперед, выкручивая цифру трехзначного числа, слушая дикий моторный рёв.
И вот он, обгоняет всех, умело плывет по асфальту едва ли не параллельно ему, колена целуются с холодной поверхностью асфальта. Все остальные остаются далеко позади, а здравомыслие Сехуна отключается: он забывает про камеры и летит до конечной точки на вершине горы, повороты, виражи, затягивающаяся словно петля дорога.
Вид отсюда на город — волшебное, давящее на плечи чувство. Галопом скачущее сердце успокаивается, вздымающаяся грудь усмиряется, замедляясь.
— Впечатляющий прокат, — Сехун поворачивается к незнакомому голосу, оставив за спиной горящий в ярких искусственных лампах город.
— Кто Вы? — не церемонится Сехун, сводя брови. Он явно старше него, О слышал, как за ним припарковались через несколько минут после того, как сам доехал до нужной точки.
— Бывший профессиональный гонщик. Ли Сонкан, — протягивает руку мужчина, снимая кожаную митенку. Сехун замечает короткую стрижку, неглубокие морщины, тёмные глаза, нос с горбинкой и выступающую щетину по подбородку. На вид ему — не больше сорока. — Знаком с Бёном. Он сказал, что знает одного талантливого парня и рассказал о тебе, О Сехун. Ты никогда не думал заниматься этим профессионально, зарабатывая деньги на том, что любишь? — выгибает бровь Сонкан.
Сехун теряется, мужчина видит это по глазам, в которых на мгновение всплывают все настоящие его мысли. Значит, Сонкан прав, и чем-то его слова Сехуна задели.
— Зачем я Вам? Есть люди, которые учатся этому с детства. Мне не тринадцать и даже не шестнадцать, а двадцать один, уже поздно становиться профессиональным мотогонщиком, — парирует О, не веря в происходящее. Ночной горный ветер треплет его обесцвеченные волосы. Парни собираются в свои группы. Сонкан кивает кому-то, и Сехун прослеживает его взгляд: видит Бэкхёна издалека. Ему хочется задать вопрос: «Зачем, хён?».
— Конечно, твоя физическая подготовка далеко не то, что требуется от профессионала, но в твоей езде есть плавучесть и нужные задатки. Ты рождён в рубахе. Не каждый умеет так подчинять и, что важно, подчиняться мотоциклу под собой. У тебя это в крови, парень. Я таких как ты вижу издалека. Ты либо погубишь себя, либо дашь тому, что внутри тебя, не убить тебя, а заставить жить. Неужели ты ни разу не задумывался об этом?
— И что будет, если я попробую? — прощупывает почву Сехун, отвечая вопросом на вопрос. Лучшая защита для него — атака. Так учил отец.
— При должной подготовке и отдаче через два-три года будешь участвовать в чемпионате мира, — спокойно заявляет Ли.
Что, чёрт возьми? MotoGP и Сехун? До абсурда смешно.
— Вы будете спонсором? — усмехается юноша недобро.
— Для начала, — кивает серьёзно Ли. — У меня есть своя школа в Испании для девушек и юношей, которые хотели бы стать гонщиками. Предлагаю тебе не упускать данную возможность. Не трать свой талант на то, что не даст тебе никакого результата. Подумай неделю-две, расскажи семье, родным, посоветуйся с теми, мнением кого дорожишь, и свяжись со мной, — протягивает визитку мужчина, а потом садится на свой мотоцикл, натянув свой шлем, и оставляет Сехуна смотреть ему вслед.
Ехать следующий этап с копошащимися словно маленькие птички мыслями в голове — далеко не самая лучшая идея, но Сехуна уносит быстро. Прохладный ветер обдает его сразу со всех сторон, в нос забивается какофония из запахов бензина, жжёной резины и выхлопов, мотор приятно гудит, отдаваясь по всему телу, и вскоре он забывается, жмёт на газ, обгоняя каждого, стихия берёт его, водит за собой, подчиняет тело, мысли, сердце, — и он летит вперед.
Что им движет? Злость? Азарт? Желание доказать, что он лучший? Адреналин, который натягивает его нервы до предела, несмотря на то, каким безразлично отстраненным и одновременно сосредоточенным он остается? Сехун чувствует, как по позвонку под футболкой и кожанкой скатывается капля пота, испаряясь будто от дуновения того же ветра. Это не сравнить ни с чем. Будто Сехун действительно умеет летать, сидя на мотоцикле, словно за его спиной вырастают два огромных крыла, позволяющие ему парить между небом и землей. Тот мужчина был прав. От этого не избавиться, это желание бурлит в нём вместе с кровью, и Сехун действительно хочет большего.
Это происходит незаметно — его подрезает кто-то, и он едва успевает снизить скорость, чтобы не вылететь из седла.
— Сукин сын, — выплевывает Сехун сквозь зубы, насколько позволяет плотно сидящий шлем, и начинает вновь набирать скорость, но потом снижает её, входя в поворот, чтобы наклониться вправо, раздвигает ноги, сгибая колени ещё больше, чувствует, как чашки колен трутся об асфальт на миллисекунду, ускоряется, и инерция тянет его за собой, и он обгоняет того, кто подрезал его: и игнорирует его, смотря строго вперед. Видит Бэкхёна перед собой и держится на дистанции от старшего, не обгоняя. В знак уважения. Справа от них — горы, слева — мерцающие объятия океана. Сехун приподнимает визор, несмотря на бьющий в лицо ветер и мелькающие виды с обоих стороны, он не смотрит ни на что, только вперед. Но дышать становится легче. Совсем незаметно. Скатывающийся по вискам пот охлаждается в мгновение ока, его слизывает с горячей кожи холодный ветер.
Трасса под колёсами будто лента стремительно остается позади, если засмотреться — можно разбиться в щепки, и Сехун не понимает, сколько ещё осталось. Он только смотрит вперед. Нет даже мгновения остановиться и посмотреть, сколько ещё выкручивать газ до предела, сколько ещё маневрировать между мотоциклами, сколько ещё двигаться, без права оглядки назад. Есть ли где-то этот конец или этот конец — ненавистное, такое желанное начало? Лишь звуки глушат, и вскоре Сехун чувствует онемение даже несмотря на беруши в ушах, которые он благоразумно надел.
Кровь, горячая, словно лава, бьётся и жжётся изнутри, сжирая внутренности, вдыхая жизнь, и Сехун вдруг просыпается из марева, когда далеко вперед сверкает что-то наподобие огня — на деле — одинокая фара Бэкхёна, словно маяк зовущая его за собой в кромешной тьме. Рука сама сжимается на грипсе крепче, выкручивая газ до предела, пока Сехун будто парит, и летит, летит, летит вперед. Убегая от собственных мыслей.
Первым приезжает таки Бэкхён, за ним следом — Сехун, за ним — тот самый тип, который подрезал его. Они все тормозят недалеко от океана, дорога становится грунтовой, песок забивается под подошву, бриз треплет волосы, охлаждает горячую кожу, когда Сехун стягивает шлем и перчатки. Лёгкие жжёт от солёного привкуса, приятно щекочет под нёбом и в носоглотке. Место похоже на пустырь, но ребята успели освоиться, в обшарпанных высоких металлических мусорных баках горят огни, и это похоже на факелы. Сехун насчитывает минимум шесть.
Их взгляды сталкиваются сразу же, пока Бэкхён хлопает его понимающе по плечу и уходит к своей девушке, которая где-то неподалёку. Сехун готов отдать руку на отсечение, что большую часть этой «частной вечеринки» сделала она. Парень подходит близко и протягивает руку, на что Сехун смотрит непонимающе и зло.
— Прости, чувак, я просто хотел подразниться, — и игриво улыбается, всё ещё не убирая руку. — У тебя очень мягкий и плавный прокат, я почти завидую, захотелось увидеть, как ты совладаешь с ситуацией. Ли Минхо, — продолжает как ни в чём не бывало парень, и Сехун сдается, жмёт в ответ. Рукопожатие получается крепким.
— О Сехун. И что? Научился чему-то? — поддевает Сехун, всё-таки расслабляясь. Улыбка трогает уголки его губ и в ту же секунду исчезает.
— Ну вышел ты из подреза гладко, — цокает Минхо, — но, знаешь, ты не лучше моего извечного напарника. О, меня зовут, — Минхо смотрит за плечи Сехуна и кивает, и О поворачивается, чтобы увидеть, как ему улыбается парень, кажется, его возраста. Сехун и незнакомец обмениваются кивками. — Пойду. Было приятно познакомиться и не держи зла за подрез ещё раз.
Сехун не может сдержать фырканье.
— Увидимся, — кивает О, оставаясь один. Странно. Поначалу Минхо показался ему самоуверенным мудаком, но, кажется, первое впечатление не всегда верное.
Алкоголя не было по понятным причинам, на рассвете им ещё возвращаться домой, но было безалкогольное пиво и энергетики. То ещё пойло, но Сехун всё ещё забирает одну банку из ледяной кучки, жестянка в руках шипит, и горло, вовремя опрокинутое назад для яркого эффекта, приятно обжигает сладость.
— Вижу, уже познакомился с Минхо, — подходит Бэкхён в такой же банкой, лукаво улыбаясь.
— Угу, — хмыкает Сехун. — Интересный персонаж.
Сехун тянет, не задавая вопросы, которые терзают его.
— Он тут со своим парнем, — будто между делом замечает Бэкхён, и Сехун закашливается, потому что глоток явно попадает не в ту глотку. Бён хлопает его по лопаткам, и продолжает как ни в чём не бывало. — Приехали из-за границы, парень Минхо из Австралии, вроде бы кореец, но говорит на ломаном корейском. Парой реплик обменялись — и хватит.
— Хён, зачем ты мне это рассказываешь? — хрипит Сехун, смотря в профиль хёну. В горло будто солому набили, которую Сехун тщетно пытается сглотнуть.
— Да не знаю. Интересные парни, нет? — поворачивает голову Бэкхён. — Что плохого в том, чтобы любить кого-то, да?
Сехун не выдерживает честный, словно испытывающий взгляд и отворачивает лицо, запрокидывая к тёмному небу.
— Даже если любить — больно?
— Вопреки тому, что больно. Особенно важно начать с себя.
Незамедлительный ответ. Сехун будто опять давится, но уже этим ответом. И тут же в кармане косухи дрожит смартфон. Рука ныряет в тесный карман.
Пак Мудак
Давай поговорим. — 02:10
Да что с ним, чёрт возьми, такое? Почему руки так трясутся, будто он только что слез с мотоцикла в первый раз?
— Поговорим потом, напиши мне завтра, — Сехун поднимает голову, пока Бэкхён в знакомом жесте сжимает его плечо и уходит к другой кучке людей; исчезает словно ангел, который явился ранее, чтобы только сказать ему простые, но важные истины, о которых забыл Сехун.
Телефон вибрирует ещё раз.
Пак Мудак
Я в Инчоне на пляже. — 02:11
И ещё раз — теперь с прикрепленной локацией. Конечно Чанёль знал, где будут проводиться гонки, но чёрт бы побрал…
Место, о котором говорит Чанёль, конечно же, не совсем в привычном Инчоне. До набережной Ханагэ, южно-западной точки острова Муидо — излюбленного места туристов — ехать минут двадцать-тридцать, пересекая по пути ещё небольшой островок, но людей там не будет, не в четыре утра, когда океан бушует, волны разбиваются об острые скалы, глуша все звуки, а солнце персиковым цветком расцветает на горизонте, превращаясь в спелый плод с каждой секундой. Сехун надеется, что там никого не будет. Кроме них.
Лететь по пустой дороге на скорости двести шестьдесят километров в час дарит невероятное счастье. Именно это ощущение помогает ему забыть все проблемы и с собой, с семьей, с Чанёлем. Сехун давно понимает, что это легкий, дешевый, дофаминовыйнаркотик, и он с удовольствием не хочет с него слезать — это быстрое насыщение не пугает его, этот прилив адреналина, опьяняющее чувство свободы, которое Сехун чувствует только когда садится за мотоцикл — это всё уже давно часть его самого. Даже некоторое эмоциональное онемение после проката, ни шум, ни страх оборвать жизнь — это всё ничто по сравнению с тем, каким живым он себя ощущает.
Точка , где ждет его Чанёль, находится в южном конце пляжа Ханагэ. Он видит старшего около припаркованного у сосны «Триумфа» на входе в лес. Воспоминания пленочной лентой заполняют мысли, и Сехун не противится. Слишком многие из них связаны с «Триумфом». Слишком важных. Он глушит мотор «БМВ» и тихо становится рядом, и потом, будто ведомый, когда Чанёль, ничего не говоря, начинает шагать, идёт по дощатой дороге за Паком, в противоположную сторону от горы Хорёнгоксан, которая ведет к мосту, раскинувшемуся по всему побережью пляжа.
Начинает светать, но ветер всё ещё влажной змеей заползает за шиворот. Чанёль не замечает, как сжимает руки в кулаки, а сердце оттачивает неравномерные удары, но искра горит, кровь горит. Они идут по мосту, пока молчание натягивается словно обоюдная стрела, которая обязательно смертельно ранит обоих. Сехун намеренно отстает на шаг-два, и, не выдержав, бросает в спрятанную в кожаной куртке спину:
— Зачем ты меня позвал?
Чанёль шагает дальше, не отвечая и не поворачивая.
— Чанёль, — зовёт ещё раз Сехун. — Какого чёрта ты меня позвал, если молчишь?
Солнце касается правой щеки, обжигая, и парень прикрывает глаза, долго вдыхая соленый воздух океана через нос и так же выдыхая. Правило пяти-семи секунд.
— Остановись, чёрт возьми, — не сумев совладать собой, Сехун резко дёргает Чанёля за запястья, поворачивая к себе. Они не замечают, как оказываются на середине длинного, узкого моста. Волны разбиваются о многовековые скалы, и ему кажется, что это он — разбивается, до крови разбивая себе колени и руки. — Стой.
Чанёль смотрит переплетенные вокруг его запястья пальцы будто непонимающе, а потом поднимает взгляд на затянутое хмуростью лицо, в глазах цвета кофе загораются искры начинающего восходить солнца. Пальцы исчезают вместе с теплом, и это отзывается тревожной дрожью по телу Чанёля. Сехун отворачивается вбок, сцепив пальцы на перилах. Молчание прерывается лишь шумом волн. Сейчас этот шум кажется обоим спасительным.
— Я улетаю в Испанию. Хочу заниматься гонками профессионально.
Сехун не знает, зачем начинает с этого. Чанёль, до этого смотревший ему в профиль, отворачивается, но Сехун замечает, как костяшки рук белеют на перилах моста.
— И что, совсем ничего не скажешь? Не спросишь, почему? Не спросишь, не против ли родители? Не спросишь, буду ли я им говорить вообще?
Всё, что получает в ответ Сехун — молчание. Некий мудрец говорил, что молчание убивает. Он убеждается в этом сейчас, пока время растягивается словно канат, закручиваясь на его шее.
— Ты меня не будешь слушаться, даже если я скажу тебе не уезжать, — наконец-то хрипит Чанёль после длительной тишины между ними. Теперь Сехун поворачивает голову влево, рассматривая лицо человека, который так его разочаровывает.
— Ты не пробовал. Всё, что ты умеешь — это играть в молчанку, — хмыкает равнодушно Сехун. — Трахать меня, — бездушно, словно констатация фактов, подсказывает О. — Я устал от этого. От этой страны. От страха, который ты передаешь мне. Я не боюсь.
— Тебе нечего терять, — через некоторое время все же говорит Чанёль. Разговор явно не клеится, теперь он не знает, зачем позвал Сехуна.
— Как же ты жалок. — Сехун даже не понимает, откуда в нём эта отрешенность. — Мне нечего терять, а тебе — да? Тебя устраивает прятаться ото всех, трахаться в закрытых стенах, а потом расходиться словно мы незнакомые люди?
— В этом и вся проблема. Мы не незнакомые друг другу люди. Отец…
— Блядь, я понял. Можешь не продолжать. Ты готов отравить жизнь себе, но лишь бы не лишиться одобрения своего отца-деспота. Знаешь, к чёрту всё, — внутри начинается разгораться горечь, которую Сехун чувствует в стенке горла. — Просто отъебись от меня. Ты же первый это начал, первый мне начал затирать про «нам нужно это прекратить». В отличие от тебя, ублюдка, я умею брать на себя ответственность. Тогда зачем ты меня позвал? — задает вопрос Сехун, ища ответы в горящих янтарем глазах, и признается будто самому себе. — Я влюбился в мудака, который зациклен на себе.
Чанёль не выдерживает и тянет Сехун на себя, впиваясь в губы. И на удивление не встречает сопротивления. Только этот поцелуй не похож ни на один предыдущий. Под веками начинает щипать, и Пак усердно пытается затоптать голос в голове: «Не веди себя как слабак, мальчики не плачут, ты сдаешься слишком быстро, разве так я тебя растил?». Его душит тоска, непреодолимая, разъедающая тоска, которую он тайно питал и питает к Сехуну. Он старался убеждать себя, что не испытывает ничего необычного к нему. Что это злость за новую жену отца, которую он вымещает на её сыночке. Что это ревность и зависть, которые заставляли его каждый раз отвечать на выпады со стороны младшего. Он старался убедить себя, что, занявшись сексом с ним на той трассе впервые, он лишь взял трофей. На деле это был проигрыш. Он проиграл своим демонам, он сдался перед страстью, которую он ошибочно принимал за ненависть. И сейчас, в поцелуе, он пытается передать всю эту тоску. Он не умеет по-другому. Не словами точно.
— Отъебись от меня, — горько шепчет Сехун во влажные губы, отрываясь, когда в легких горит. — Отстань от меня, Пак Чанёль. Оставь в покое. Ты сбиваешь мои координаты, я будто лечу на огромной скорости в каменную стену, о которую разобьюсь.
— Не могу, — признает Чанёль тихо, качая головой из стороны в сторону, невысказанные слова и чувства душат его, но он ничего не может выдавить из себя. — Не получается! Не-по-лу-ча-ет-ся.
— Это всё? Всё, что ты можешь сказать в свое оправдание? — он давит из себя безумную улыбку, в глазах искрами загорается боль, спрятанная за гневом, закрывается в себе, щитом выставляет колкости и провокации, но сейчас на этом щите есть трещина. — Тогда перестань меня мучить. Перестань себя вести так, будто тебе есть дело, — шепотом кричит младший, безумными глазами вглядываясь в краснеющие глаза напротив. — Тебе же плевать на меня. Плевать! Ты трахнул меня! Это тебе ни о чём не говорит?
— Сехун, — сомкнув руки за лопатками, пытается сказать что-то Чанёль. Что-то, что он и сам ещё не может сформулировать.
— Что, Сехун?! — не выдерживает младший.
— Это было ошибкой! Ясно? Ошибкой! Это ты хотел услышать? — говорит совсем не то, что хотел, Чанёль.
— Ошибкой? — усмехается О. — Допустим. Допустим то, что я позволил тебе себя трахнуть несколько раз — ошибка. Все те ругательства, оскорбления, к чёрту это всё, но зачем? Зачем ты делал это всё, а потом оставлял меня разбираться со всем дерьмом? Я не виноват, что чувствую это к тебе! Я устал от тяни толкай!
Чанёль не отвечает. Молчит. Малодушно рушит то, что могло бы вернуть что-то эфемерное, которое образовалось между ними ещё очень давно.
— Знаешь… К чёрту тебя, Пак. Катись на все четыре стороны. Я просто устал от тебя и твоих непонятных недомолвок. Я мог понять, что ты не можешь принять себя, но меня в это втягивать не нужно. Из нас двоих трус — явно не я. Я давно принял это разрушающее меня до основание чувство к тебе. Но ты, видимо, не достоин этого. Ненавижу тебя. Хватит уже врать хотя бы самому себе! — выплевывает Сехун и вырывается из теплого кокона рук. Ноги уносят его обратно, подгоняемые обидой. Слёзы душат его, но ни одна не выскальзывает из глаз, собираясь в уголках.
— И что мне сделать, чтобы не уходил? Отказаться от семьи? Признаться отцу, что я гей? Нет, чёрт возьми, для собственного отца я буду педиком! Что я, чёрт возьми, люблю своего сводного брата? Что я, никчёмный кусок дерьма, могу сделать?
Каждого слово выходит из Чанёля словно отрывают; с хрипом. Каждое слово кровоточит и отзываются болью. Он шагает за Сехуном, боясь упустить то важное, что собралось в его груди, вызванное этим честным, обжигающим как огонь, прохладным как одна августовская ночь человеком. Он не простит себя, если не скажет. Сехун прав, он трус. Он очень сильно боится, но терять Сехуна страшнее. Страшнее, чем признаться отцу. Страшнее, чем жить с правдой, которая так не принимается в их обществе. Ярлык, который на тебя вешают люди, когда узнают о твоей ориентации. Взгляды, полные нескрываемого презрения.
Сехун спотыкается на последних словах, останавливаясь. Они будто в какой-то чёртовой мелодраме: океан, солёный привкус на языке и слова, которые разрезают грудь. Солнце вовсю расцветает в небе, яркими лучами согревая дрожащие, запутавшиеся в себе и друг друге, испуганные тела.
— Ничего не было ошибкой, Сехун, — хрипит Чанёль в широкую спину. — Ничего из того, что мы чувствуем и пережили. Я не хочу врать. Я не хочу притворяться, что я в порядке. Я испытывал нас. Вымещал на тебе свой страх и злость. Потому что ты прав, из нас двоих, именно ты оказался самым смелым.
— Если ты продолжишь испытывать нас, ничего не получится, — не разворачиваясь, тихо говорит Сехун, чувствуя, как Чанёль приближается ближе. Пока не чувствует на загривке теплое дыхание.
— Я хочу попробовать.
— Я всё ещё ненавижу тебя. Ты меня всё ещё бесишь больше, чем кто-либо на этом свете.
— Плевать. Я хочу взвалить на себя ту часть чувств, которую ты носишь на себе. С тобой невозможно, но без тебя невыносимо.
Шёпот.
Дыхание.
Руки, обвивающиеся вокруг рёбер.
Шум прибоя.
— Это называется любовь.
— Знаю.
ххх
Трасса Circuit de Barcelona-Catalunya.
Гра-при Каталонии, Барселона.
Сентябрь, 6, 2026.
Воскресенье, 10:34.
— Знаешь, Эндрю, недавно читал книгу про испанцев, и там автор приводит цитату Аппиана, точная цитата, потому что я был впечатлён и подумал о нашей новой звезде трассы, — смеется комментатор, коршуном наблюдая за поворотами. — «Испанцы испокон веков отличались дикими нравами по причине своей ничем не ограниченной свободы и отсутствия привычки подчиняться чьим бы то ни было приказам».
— И хоть О Сехун и не испанец, а первый в истории MotoGP кореец, эта цитата ему очень сильно подходит, Генри, ты прав, — соглашается добродушно мужчина с коллегой. — И вот он, обгоняет своего соперника в команде «Дукати», Икера Марини! Какой манёвр! Невероятно! Не зря О Сехуна называют «Мягким палачом»! Ты видел этот гладкий вход в поворот?!
— Ему нужно набрать всего на три очка больше его соперника! И он успешно идет к этому! Это самый быстрый круг в карьере нашего знаменитого новичка! Помню, как все скептически отнеслись к его бэкграунду и возрасту, но вот он! На пути получения титула чемпиона Гра-при Барселоны!
— Кажется, сегодня у нас будет новый чемпион!
ххх
Сехун любит Барселону, но прибережье Испании — это отсутствие времен года и пейзаж, духота и влажность. Картинка не меняется, и это единственное, по чему он скучает здесь, вдали от родины. Сейчас он далеко не тот парень, который оставил всё позади и переехал в другую страну. И сегодня возвращается после долгого полёта Чанёль, после чего они вместе улетят на отдых. В груди вновь возникает ощущение парения: он будто на мотоцикле, но железный конь не тянет его вниз, а становится его крыльями, и вместе они взлетают. Он натягивает кепку ниже и высматривает коридор. Первым замечает широкие плечи, на одном из которых лямка от рюкзака, и не может сдержать счастливую улыбку. Глаза — большие, тёмные, словно у совы, — ищут его, и Сехун думает: «Ну же, поищи ещё, найди меня». На нём чёрная футболка и светлые джинсы. Зачёсанные назад волосы. Наконец находит, отыскивает среди толпы, и будто заражается знакомой,
родной улыбкой. Подходит ближе, сокращает расстояние и едва сдерживается, чтобы не сжать в объятиях, оставляя между ними два шага. Однако кольца на их безымянных пальцах говорят громче всего. Они часто ссорятся, и все ссоры заканчиваются сексом. Будто спускают на тормозах, но оба не могут думать ни о чём, кроме как о том, как ни на что не променяют эти прикосновения. И часто оба думают о том, утихнет ли эта страсть или чувства всегда будут на пределе? Иногда страсть меняется местами нежностью, не присущей им обоим. Они пытаются и не сдаются.
— Эй, чемпион, — приветствует Чанёль, и Сехун правда пытается не улыбаться так ярко и счастливо, но сдается. Аэропорт — то самое место, видавшее больше искренних чувств, чем все остальные места на планете.
— Hola, сеньор. Поехали домой? — склоняет на бок голову Сехун.
— А что меня там ждёт? — интересуется Чанёль, улыбаясь краем рта.
— Целый поцелуй от чемпиона, — подмигивает Сехун полусерьезно-полулукаво и забирает рюкзак своего… мужа.
Домой так домой.
Сердце заходится от счастья.
