Война

Егор пьян. Безобразно пьян. Он, растянувшись посреди комнаты, по-плебейски глушит дорогой коньяк из горла. Я, охренев от этого невиданного зрелища, застываю на пороге. Кинг, жалобно скуля, прижимается к моим ногам. – Егооор? Егор! – я моментом подлетаю к парню. – Что случилось? – болезненный спазм страха сжимает мое горло. Что же произошло у него? Егор поднимает на меня свои печальные глаза, подозрительно красные, и протягивает мне почти пустую бутылку. – Пей. Я молча глотаю жидкость. Теплый коньяк та еще гадость. – Вот, – Егор швыряет в меня кипу каких-то бумажек. Я разбираю ворох бланков, исписанных нечитаемым почерком врачей. И с недоумением смотрю на Егора: – Объяснишь? – Если оставить все тонкости и реверансы, Вик, то у Марка рак желудка, – вываливает он мне новость. Я методично досасываю остатки коньяка и сажусь рядом. Я вдруг осознаю, насколько я ничтожен и слабосилен. – Вик… – Егор хрипит, не глядя на меня. – Я не могу. Я не понимаю, как так? Кто угодно, но не Марк. Он же у нас такой… непобедимый. Понимаешь? Он как тот самый кит у основания Земли. Я всегда жил с мыслью о том, что есть Марк. Стабильность, опора, семья. Семья врачей, и не смогли уберечь… – Егор впечатывает кулак в кресло. Оно, жалобно охнув, хрустит. Я сижу и молча кусаю губы. Бред. Что он говорит? Этого не может быть. Не может же быть, да? – Марк знает? – Конечно. Он получил вторую копию и уже был на приеме. – Я к Марку. – Куда? – Егор рывком садится. – Я его найти не могу. Переваривает где-то. Я сползаю к Егору. Чувство абсолютной беспомощности затапливает меня с головой. Я обнимаю его, бестолково уговаривая, что все наладится. Мне крайне важно сейчас убедить Егора, как будто от его веры в это что-то может измениться. Он молча затихает, спрятав лицо. А я говорю и говорю. Слова, словно ниточка разума, держат меня на поверхности, не давая сорваться в истерику. Марк приезжает к вечеру следующего дня. Войдя в квартиру, он, прочувствовав похоронную атмосферу, царящую в квартире, ехидно хмыкает: – Сопляки. Не дождетесь. Егор, живо собрался и расписал, сколько времени у меня уйдет, чтобы избавится от этой проблемы. Егор, встрепенувшись, лезет в интернет, с кем-то списывается, перерывает сеть в поисках информации, обкладывает стол результатами анализов. Через час под напором Марка сдаюсь и я. Отморозившись, с опаской подползаю к нему, пытаясь перехватить взгляд. Моему внутреннему дракону хочется скулить и тыкаться мордой в его ладонь. Я прижимаюсь всем телом и прошу: – Марк. Я хреновая поддержка. Но мне нужно, чтобы ты меня сейчас чем-то озадачил, иначе я сойду с ума. – Я дом строю, Вик. Сейчас стадия внутренней отделки. Сделай так, чтобы я там жить хотел. Без выебонов только. – Сделаю, – радостно улыбаюсь я. Подключив все свои связи, родители Марка и Егор моментально отправили Марка в одну из лучших клиник этого профиля. Я же с головой ухожу в разработку дизайна дома для Марка. Упорно гоню от себя страх и мысль о том, что все это может быть напрасным. *** – Здравствуйте, Виктор, – голос в телефонной трубке обжигает меня болезненным ощущением дежавю. – Я жена Марка. Он сказал мне, что вы занимаетесь концепцией дома. Я бы хотела поучаствовать. Жена! Я сглатываю комок горечи. – Конечно, – выдавливаю в трубку. – Завтра я приеду туда. Давайте встретимся, обсудим кое-что на месте? – Вечером вас устроит? – умудряюсь держаться рамок приличий я. Я рассматриваю жену Марка, отмечая, что она скорее ухоженная, чем красивая. Но плавные жесты и какое-то глубинное чувство собственного достоинства, присутствующие в этой маленькой девушке, скоблят раскаленными иглами ревности мое нутро. Я пытаюсь убедить себя, что сейчас это не важно. Пытаюсь и не могу. Мой внутренний дракон рычит на нее цепным псом. Женщина, вдруг побледнев, прижимает маленькую ладошку ко рту: – Простите меня. Токсикоз. И меня словно током пробивает. Ребенок Марка. Эта мысль стальной пружиной сжимает и раздавливает подлое чувство неприятия. Мне хочется обнять эту хрупкую девушку и уберечь. Ребенок Марка. Если вдруг… И я, задушив в корне эту мысль, улыбаюсь девушке. – Мне сейчас пришла в голову одна мысль. На втором этаже красивая витражная зона, давайте я для вас там сделаю свою гостиную? Вид будет потрясающий. А для ребенка на лестнице со второго этажа нужно будет сделать запоры и ограничители. *** Сегодня мне разрешили навестить Марка. Я стою в приемной и разговариваю с Егором. Он, пользуясь случаем, на минуту сбежал с дежурства. Я с удивлением созерцаю его в светло-зеленой робе. Я так привык к его чуть разболтанному стилю: широким джинсам, низко сидящим на бедрах, безразмерным майкам, к вечной взъерошенности и стабильной щетине, что этот собранный энергичный врач никак не вяжется у меня с привычным образом. Зато становится больше заметна их схожесть с Марком. Егор устало трет переносицу. – Вик, хочу предупредить. Это исчадие ада и есть Марк. Ты потерпимее… Я нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу, не понимая, к чему этот «вводный курс»: – Егооор! – тяну я, нетерпеливо дергаясь в сторону двери. – Ладно, я тебя предупредил. Перед палатой я торможу, споткнувшись о собственное чувство страха. Не понимая, чего боюсь, открываю дверь и проскальзываю в палату. На кровати полулежит Марк. Сильно похудевший, с лихорадочно горящим взглядом. Он, вздернув бровь, цедит: – Что? И ты тут? Дом додумал? – Мааарк! – выдыхаю я и впечатываю его в кровать, забывая про осторожность. – Зараза, слезь с меня, видишь, я нынче хрупкий, раздавишь. Я вцепляюсь в его руки и с удивлением разглядываю Марка. Он словно истаял. Заострившиеся черты лица, огромные запавшие глаза, тонкие пальцы. Одни косточки остались от некогда прекрасно развитого физически мужчины. И эта метаморфоза странным образом омолодила его – забрав прекрасно развитое тело, подарило ему мальчишескую угловатость. А непричесанная шапка отросших и начинающих виться волос и горящие глаза делают его похожим на подростка. – Что уставился? Не нравлюсь? – огрызается Марк. – Нравишься – шепчу я. – Ты сейчас как… Врубелевский демон. Очень похож. В дверь деликатно скребутся, и я перекочевываю на уголок кровати, принимая там озадаченно-невинный вид. В палату вкатывают тележку с едой. Я вдруг чувствую, как Марк весь подбирается. Вены на шее вздуваются, он впивается пальцами в одеяло и шипит: – Пошла вон! Медсестра, не вздрогнув, подкатывает тележку к кровати. Марк, резко дернувшись, сметает все на пол. – Вон, я сказал! Я потрясенно скукоживаюсь. – Марк, мне позвать Егора или родителей? – медсестра монументально застывает среди беспорядка. – Идите вы все на хрен, – Марк в бешенстве. – И ты тоже вали отсюда, – рычит он мне. Я вылетаю за дверь и натыкаюсь на Егора. – Буянит? – он устало трет переносицу. Я молча киваю, во все глаза уставившись на него: – Что с ним? – Организм почти не принимает пищу. Фактически все, что он съест, идет обратно. Каждый раз это болезненно. Для Марка вообще вся эта ситуация унизительна. Беспомощность и зависимость ломают его. Но привыкать к пище нужно, нельзя все время лежать под системой. Вот и воюем. Ты к нему попозже зайди, – Егор скрывается в палате, оттуда раздается агрессивный гул конфликта. Мне хочется свежего воздуха, бело-голубые стены больницы, будто пропитанные специфическим запахом, давят на мой мозг. Я почти бегом покидаю здание, промчавшись еще пару кварталов, чтобы избавиться от навязчивого запаха, который, кажется, пропитал меня всего. И вдруг замираю перед рекламным стендом. Сочные темно-красные ягоды вишни соблазнительным глянцем поблескивают с плаката. Купив немного, я с удовольствием ощущаю, как их кисловато-сладкий с легкой горчинкой привкус убирает этот невыносимый стерильно-больничный осадок. Я аккуратно закрываю коробку с ягодами и направляюсь к Марку. Фактически бесшумно просочившись в палату, замираю у двери, готовый к тому, что Марк снова выгонит меня. Но он, покрытый почти восковой бледностью, лежит, молча созерцая потолок, даже не поинтересовавшись, кто застыл на пороге. Мой внутренний дракон впивается острыми клыками в лапу, пытаясь не зареветь. – Марк, – тихонько скулю я, – разреши мне… Марк равнодушно машет рукой. Я, посчитав это за согласие, осторожно присаживаюсь на край его кровати, нервно теребя коробку с ягодами. Эта затея сейчас кажется мне очень глупой. Но отступать еще хуже. Я открываю коробку и надкусываю ягоду – сок окрашивает мои губы – и, наклонившись, целую Марка в упрямо сжатый рот. Его губы вздрагивают, нехотя и осторожно пуская меня. Я разрываю поцелуй, как только чувствую, что вкус вишни исчезает, и надкусываю следующую ягоду. Марк заинтересованно таращится на коробочку. Я продолжаю забирать сок ягод и передавать его Марку поцелуями. Несколько последних ягодок Марк берет сам и с удовольствием их высасывает. Я сцеловываю сок с его пальцев. Марк слегка тянет меня к себе, я, осторожно обнял его, пропускаю руки под спину, утыкаюсь носом в местечко под ушком. Ощутив ладонями выпирающие позвонки, я закусываю губы. Так он стал понемногу кушать. Егор разъяренным цербером охранял дверь, пока я по крупицам скармливал еду Марку, зацеловывая его. Вскоре Марк мог полностью съедать назначенный ему рацион. На его лицо вернулся цвет, и тарелки больше не летали по палате неопознанными объектами, превращая стены в сюрреалистические картины. В день, когда Марка согласились отпустить домой при условии строгого соблюдения режима, я вдруг понимаю, что устал. Устал до невозможности сдвинуться с места. Свернувшись клубком и притянув к себе Кинга, я проваливаюсь в глубокий сон. Просыпаюсь оттого, что кто-то заботливо поглаживает мою спину. Я затихаю. Тоненькая женская рука ласково разминает мои плечи. Я осторожно переворачиваюсь и встречаюсь взглядом с прозрачно-чайными глазами матери Марка и Егора. Она, ласково улыбнувшись, тягуче произносит: – Разбудила я тебя, мальчик? Красивый глубокий голос никак не вяжется с ее хрупкой почти прозрачной фигуркой. Я, подобравшись, сажусь, совершенно не понимая, как вести себя. – Ты спи-спи, я тебе мешать не буду. Зашла сказать спасибо. Ты так много для меня сделал. Нужно что-то ответить… Но что? Я неловко краснею и бормочу что-то безлико-стандартное. Она, еще раз улыбнувшись, накрывает меня одеялом. – Спи-спи, сынок. Я сворачиваюсь клубком, теперь уже прячась от этой нежданной ласки. Мой внутренний дракон на всякий случай выставляет все свои шипы.