Любовь на сцене сыграть нельзя

      Антон смеётся, утыкаясь в Арсово плечо, жмурится совершенно по-кошачьи, точно ему в лицо солнечный луч светит — в целом недалеко от правды, софиты слепят только так. Арсений стоит, сдерживая собственное хихиканье, и ощущает, как кончики пальцев покалывает от желания обхватить ладонь Антона, которой тот вцепился в его предплечье. Можно было бы это сделать, но что-то внутри тормозит, не даёт поддаться желанию, хотя они-то как раз в той ситуации, где можно. Где-то справа Паша что-то кричит — за аплодисментами почти не слышно, — а Арсений старается не концентрироваться на секундно прижимающемся к нему Антоне — слишком долгое касание для дружеского, слишком короткое для утоления Арсовых желаний, слишком идеальное для их ёбаных фиктивных отношений. Антон же распрямляется, тут же убирая ладони с его тела, Арсений поворачивается к нему, ловя взгляд, — в чужих глазах ни намёка на серьёзность, Антон на самом деле восхищён его шуткой, и это иногда выбивает почву из-под ног. Особенно, когда сам Арсений понимает, что шутка не особенно смешная, а с другого края сцены доносятся топот и громкий смех — в такие моменты Арсений не думает — просто смотрит — не в силах отвести глаз. А потом пересматривает выпуск и сжимает пальцы от злости на самого себя, потому что камера, конечно же, фиксирует его застывший взгляд и неосознанную улыбку. Вот сейчас Паша давит на кнопку, с пульта запускают отбивку — и Антон весь встряхивается, снова подаётся вперёд и быстро целует его в губы, а затем за руку тащит к пуфикам. Антон часто так делает, Арсений уже даже привык, перестал вздрагивать и шарахаться, перестал зажиматься в такие моменты — он расслабленно улыбается и позволяет себя увести. В выпусках, если получается и хватает хронометража, оставляют эти их «приколы» — Стас всегда слегка жмурится и неопределённо машет рукой, когда так говорит, — но чаще они вырезаются вместе со многими шутками, потому что если постоянно показывать такое, то оно приестся зрителю. Когда Антон его руку отпускает, направляясь в сторону своего места, Арсений чувствует одновременно тоску и облегчение — привычные и, кажется, неотделимые от него самого, он на них даже не концентрируется. Опускается на пуфик, отстранённо прислушиваясь к перепалке Димы с Серёжей, и через них поглядывает на Антона — тот выглядит не взвинченным ни капли, очевидно, успокоился. Он всегда мандражирует перед выходом — Арс практически выучил его поведение, так часто за ним наблюдает — но как только они начинают играть, Антон словно бы успокаивается. Арсений знает это чувство, в театре было так же: перед самым выходом не чувствуются ноги, в груди вибрацией разносятся удары сердца, а пальцы слегка дрожат, но после выхода остаётся только сосредоточенность. Арсений глядит на Антона и думает, что тот очень правильно смотрится в свете софитов: вот такой, смеющийся, подначивающий Димку — как будто всю жизнь рос для этого. — А-арсе-е-ений, отомри, потом на своего ненаглядного полюбуешься, — ехидный голос Паши встряхивает, Антон впивается взглядом в Арса, словно только сейчас заметил его внимание. — А если я не могу насмотреться? — он говорит нарочито вызывающе, слышит умилённый вздох зала и думает, как же легко они верят во всё подряд. — Ну так отснимем, потом хоть в упор гляди, — Серёжа безмятежно разглядывает носки своих кроссовок, а Арс немного нервно дёргает уголком губ. — А вот интересно, почему ты на него постоянно пялишься, а он постоянно над твоими шутками ржёт, — Дима смотрит в глаза сперва ему, затем Антону, поджимает губы. — У вас что, роли распределены? Типа я пялюсь, а я всё время ржу? Арсений против воли смеётся — Позов даже со своим сарказмом умудряется не задевать внутри ничего жизненно важного, говоря при этом достаточно правдивые вещи. И это тоже делается, чтобы зрители им поверили. Как и всё здесь. Арсений уже собирается ответить, но тут голос подаёт Антон, и Арс старается не показывать удивления. — Не, Поз, мы просто доказываем друг другу, что лучше никого нет, — Шаст сидит, уперев локти в колени, и совершенно не выглядит утончённо или изящно, но Арсений снова залипает на него. — А чё, другой способ доказательств не прокатывает уже? — Серёжа заинтересованно смотрит на Арса, а тот хитро улыбается. — С чего ты взял, что это не комплексный план? — Ой, фу, развели тут свои брачные игры, — Паша наигранно морщит нос, прерывая их диалог, и продолжает шоу. Вряд ли, конечно, эти их разговоры оставят в выпуске — чем больше они снимают, тем меньше их взаимодействий показывают на экране, но Антон всё равно после мотора хмурится, перебирая кольца, пока они идут до гримёрки. Арсений держится рядом, даже не задумываясь, по привычке — они столько времени играют на камеру, что он уже не сосредотачивается на некоторых действиях. После эмоциональной встряски мотора его настигает странное чувство апатии ко всему, голова начинает побаливать, и он фиксирует в голове мысль выпить таблетку, пока не разболелась сильнее. Антон рядом шумно вздыхает, и Арсений реагирует на это моментально, как собака Павлова, — он сам не знает, почему действия Антона так резко выделяются на фоне остальных, что его сознание выхватывает это из общего потока звуков и событий. По правде говоря, Антон выглядит раздражённым, когда падает в единственное в гримёрке широкое кресло с подлокотниками, сминая одежду, накинутую на спинку. Арсений идёт к сумке, вытаскивает оттуда пару сэндвичей, надеясь, что они не испортились за три часа, — утром забыл бросить в общий холодильник где-то на этаже, да и тащиться через кучу коридоров до него не хотелось — и протягивает один Антону. Тот благодарно кивает и устало улыбается — Арсению нравится такая улыбка Шаста, пусть и не самая широкая и радостная, но искренняя. Он опускается на подлокотник кресла, задумчиво жуя хлеб, наблюдает, как вокруг суетятся люди, как Дима с Серым опять препираются о чём-то — и как только у них силы на это есть. Одиноко висящие на белой стене часы показывают без пятнадцати три, и на переодевание у них остаётся не так много времени, но Арсений только откидывается на подлокотнике кресла, прикрывает глаза, упираясь в спинку, и слегка съезжает, стаскивая с ног кеды, — ему потом наверняка влетит от стилиста за пыль на светлой ткани. Антон никак не комментирует вторжение в личное пространство, но садится чуть ближе к нему, чтобы упираться своим плечом в его, — Арсений шумно вздыхает и послушно переносит вес, прижимаясь ближе. По телу разливается усталость, а впереди ещё два мотора, в которые ему скакать по сцене заведённым зайцем, — благо съёмочный день последний, дальше только тур через два месяца. Шаст чуть пихает его локтем в бок, и Арс, открывая глаза, видит протянутую банку энергетика. Антон на невысказанный вопрос пожимает плечами, и Арсений принимает жестянку, ощущая, что она почти полная. Их молчаливую идиллию никто не нарушает вплоть до момента, когда надо мчаться в сторону сцены, надевая гарнитуру, так что они успевают выпить на двоих нелюбимый Арсением энергетик и сжевать вдобавок пару печенюшек из Оксаниной пачки, пока переодеваются. Арсений отстранённо думает, что при таком режиме питания он скоро окончательно похоронит свой желудок, но на этой мысли не задерживается — изменить он это если и может, то с большим трудом, а заморачиваться отчего-то лень. Весь оставшийся день они с Антоном скорее по привычке перебрасываются флиртом и воздушными поцелуями, а зал привычно отзывается вздохами умиления — сегодня Арсений ощущает это частью рабочей рутины слишком сильно, чтобы как-то реагировать. Арсений прощается с парнями, забирает у Серёги ключи от квартиры и вызывает такси, надеясь перекусить по дороге, — у Матвиенко дома, скорее всего, в холодильнике пустее не бывает. С Антоном они лишь обмениваются дежурными фразами да парой усталых шуток: оба устали до ужаса, да и обсуждать глобально им нечего — всё, что они могли, они триста раз уже обсудили вначале, а возникающие по ходу дела в Арсовой голове осознанности и нездоровости выносить не хочется. Садясь в такси, Арсений нервно думает, что вот так проблемы не решаются, что так от проблем сбегают, а он рискует застрять в этой несчастной роли с каким-то уже постоянным раздраем в душе, и это ни капельки не хорошо. Хочется по-взрослому решать вопросы, а выходит молчать совершенно по-подростковому — причём он даже не может себе объяснить, что он теряет. Дружбу с Антоном? Спорно, они ведь долго строили отношения во всей четвёрке, поначалу реально едва не подрались — Арс морщится от воспоминаний о долгой проработке конфликта, где они снова едва не подрались прежде, чем поняли, где и что надо наладить. Арсений адекватно старается оценить возможность им с Антоном работать, если тот узнает о влюблённости в него, — они смогут разрешить это; он знает, что Антон умеет слушать, если Арс найдёт нужные слова и если сам выслушает Антона, то они всё смогут решить с минимальными потерями. Дружбу с парнями? Очень спорно, они ведь оставили позади тот период, когда отношения двоих влияли на отношения с остальными. Себя самого? Вероятно, но себя он теряет каждый раз, когда Антон его целует — для профилактики на парочке публичных мероприятий, чтоб подогреть интерес, или же на моторах, коротко и быстро, не привлекая сильно внимания. Фиктивные отношения? Арсений не уверен, что он не хочет их потерять. На самом деле, он до сих пор не определился, как он к этому относится, — с одной стороны, если отношения перестают быть фиктивными для одного, то надо всё заканчивать, чтобы не сделать больно себе и другому человеку, иначе это уже нездоровая хуйня, а с другой — он соврёт, если скажет, что это не делает их с Антоном ближе. Не физически, а как-то эмоционально. Но открываться всё равно не хочется. Уже заходя домой с пакетом какой-то ерунды из круглосуточного, он про себя отметает мысль поговорить с Антоном. Малодушно прячется за тот факт, что в их дружеских отношениях фиктивная связь не играет роли, — надеется, что так и будет. Кажется, врёт самому себе. Свет в квартире он не включает, пока раздевается и ползёт на кухню. Там приходится всё-таки зажечь лампу хотя бы над рабочей поверхностью, чтобы спокойно поесть и вымыть руки. Арс гипнотизирует взглядом закипающий чайник, упираясь ладонями в высокий стол, и просто не может сдвинуться с места — ноги немного гудят, движения даются с какой-то томной усталостью, а глаза чешутся от линз. Очки он опять оставил в Питере, приходится иногда спать в линзах, что не лучшим образом сказывается на глазах, но делать что-то ещё отчего-то не торопится, хотя Серёжа монотонно бубнит над ухом, что будет хуже. Он тут всего на сутки остаётся, завтра на интервью с Антоном, а потом сразу в Питер — нет смысла заморачиваться о чём-то ещё, да и сил, если честно, никаких. Арс, так и не включая верхний свет, присаживается на подоконник в кухне и приоткрывает окно, жуя какой-то очередной сэндвич, — на большее его не хватает, готовить не хочется, но и спать отчего-то не тянет. Он наблюдает за тем, как во дворе ветер треплет деревья, а в голове немножко каша из мыслей. Все кажутся глупыми и подростковыми, Арс понимает, что всё это выглядит как типичное страдание по первой любви, но внутри иногда что-то рвётся, а он не в силах это контролировать — потому бежит в Питер, закапывается в проекты, летает по кастингам, лишь бы занять себя, лишь бы не думать. А это, кстати, получается. Арс в своё время начитался всякого про «не выкинуть из головы», «всё время думаю» — он понимал, что это гиперболизация, понимал также, что это может идти фоном. У него так и было — фоном. Он иногда думал: «Антону бы зашло», «Шаст бы послушал» — но не цеплялся за это, погружаясь в работу, потому это помогало. И всё же иногда накрывало знатно — когда Арс сидел, уставившись в одну точку, и не мог сфокусировать взгляд, когда внутри ощущался пульс всем телом. Если бы Арс был чуть более романтичен, он бы сказал, что это Антон бьётся в его теле, — больная любовь к Шастуну. Но — нет, глупость, метафорично, но не даёт ответов и не решает проблем. По двору быстрым шагом проходит девушка, подсвечивая себе дорогу фонариком, — она аккуратно обходит ямы и иногда оглядывается по сторонам. Арсений следит взглядом, как она доходит до края палисадника, а дальше ему обзор закрывает дерево, и он замирает взглядом на тёмных листьях. В окне видно отражение кухни, потому что свет он так и не выключил, но взгляд расплывается, Арсений прислоняется боком к раме. Где-то в коридоре пиликает телефон, и Арсений какое-то время его игнорирует, но потом всё же поднимается и плетётся за курткой, захватывая заодно сигареты. Сообщение от Серёги коротко и ясно даёт понять, что тот умотал куда-то тусить и придёт уже за полночь, Арс печатает в ответ совет прийти, а не приползти и не приехать в скорой, а потом смотрит на пачку в руке. Антоновы сигареты начинают жечь ладонь — похоже, тот брал его куртку, когда выходил курить между моторами, и забыл. Арсений несколько секунд их гипнотизирует, а затем закуривает, присаживаясь обратно на подоконник. Вкус у сигарет отвратительный, и целое мгновение он даже хочет об этом Антону написать, но потом решает, что в этом нет смысла, — завтра встретятся, отдаст. Если по-честному, то встречаться с Антоном не то чтобы хочется, особенно после пула прям сразу. Почему Антон сам вызвался, почему, когда встал вопрос о том, кто поедет на радио с Арсом, Шаст быстрее всех предложился... Арсений не уверен, что хочет знать, если честно. Он чувствует себя уставшим от эмоциональных качелей ровно настолько, чтобы после эфира сразу съебать в Петербург на ближайшем Сапсане — и чтобы никакие Шастуны его сознание не трогали, даже если они очень хорошие и если Арсений в этих Шастунов влюблён. Только что Арсения начинает беспокоить с каждым днём всё сильнее — это боязнь, что он мог придумать это всё — свои эмоции, чувства. Каждый раз, глядя на смеющегося Антона, на уставшего и спящего в автобусе, на заёбанного в ГлавКино, Арс старается понять, слушает машину, громыхающую мотором за рёбрами, — правда? Он? Точно? Люблю? И понять не может. Он ведь не ребёнок, знает, что часто влюбляются в образ, а не в человека. Но в то же время их с Шастом история настолько сложная, что, казалось бы, этим сомнениям не должно быть места. Арсений знает, что Антон не идеален, — знает о его дурацких бытовых привычках, об отвратительных сигаретах, которые тот курит, о манере общаться и грубоватых шутках, знает об абсолютно дебильной привычке Антона превращать в шутку серьёзные разговоры, когда они его пугают. Но ещё Арс знает, как Антон чуток к чужому состоянию и как бережёт личное пространство окружающих, знает, как Шаст старается не беспокоить спящих людей даже звуком и каким виноватым выглядит, если случайно будит. Арсений знает, что Антон на самом деле романтик, хоть и изо всех сил пытается это скрыть — он проклинает и бесконечно любит тот вечер, когда в туре Шаст вытащил его из постели к окну, потому что обоим не спалось. В тот вечер небо было затянуто тучами, и курящий в окно Антон, кутающийся в одеяло, с этой его щетиной, которая накидывает всегда ему пару лет, выглядел до боли в сердце родным и близким. На следующее утро состояние было ужасным, хотелось спать, но Арсений, спустившись в холл, тогда поймал взгляд Антона — и ощутил, что они, кажется, сломали ещё какой-то барьер доверия, как будто стали ещё немножко ближе, немножко рядом, немножко вместе. И это ощущается странно, потому что Арс не может Антона понять — тот ведёт себя с ним так, словно мотается из крайности в крайность, не в силах определиться, но при этом в глазах у Шаста ноль сомнений в своих действиях. Он всегда подхватывает, помогает, поддерживает — Арсений слухом цепляется за его «ты лучший», когда что-то делает правильно, и не может сдерживать улыбку и взгляд, топит их обоих. Или наоборот позволяет плыть — Стас постоянно хвалит его за актёрскую игру, да и Антон как-то тихо на ухо ему выдохнул, всё ещё держа за плечи: — Круто сыграл, они сто процентов поверили. А Арс тогда только улыбнулся, отстраняясь, чувствуя, как пропадает Антоново тепло и мороз пробирается под кожу. А Антон же всегда так себя вёл — подхватывал, следил, наблюдал. Поначалу чуть ли не в рот заглядывал, особенно когда Арс про сценическую речь говорил, про способы успокоиться перед залом, про удержание внимания — всё, что знал и что могло как-то быть полезным. Со временем он научился держаться — хотя тут скорее дело в том, что это стало больше рутиной, эмоции били только тогда, когда он не ожидал от Антона ничего. Проблемой стало то, что Антон часто был непредсказуемым, — он мог выдать вне камеры что-то проникновенное и яркое, от чего потом Арс ещё несколько секунд смотрел на него огромными глазами, силясь понять, верить ему или это обман поплывшего сознания. А Антон вёл себя так, словно не сделал совершенно ничего необычного. Когда-то, в самом начале, когда после нескольких первых выпусков Стас их огорошил восхитительным решением — которое надёжное, блять, как швейцарские часы, — Арсения пробирало от всего. От пристального Антонова взгляда, от частых близких касаний и особенно — от поцелуев на публике. Потому что Антон иногда не знает границ совсем. Нет, разумеется, поначалу они ограничивались флиртом и подмигиваниями аудитории в стиле «а угадайте, что тут у нас», но потом всё стало серьёзнее. Как ни крути, в России медийность не то же самое, что в Америке или в Европе, — Арсу было жутко от перспектив, и он не предполагал, что когда-то будет метаться между «это рутина, просто работа» и «я представлю, что это всё по-настоящему». От второго варианта было больнее всего, но позже, когда они садились по машинам и разъезжались по городам. Эту деталь, кстати, тоже поклонникам не объяснишь просто так, но когда им задали вопрос впервые, Арсений даже не успел рот открыть. — Так у Арса же кино, проекты разные — и всё в Питере, что я, держать его стану, что ли? Восходящую звезду киноиндустрии не спрячешь, — Антон говорил это так легко, совсем не задумываясь, а ещё на Арса смотрел, а не в камеру. В кризисные дни Арсений пересматривает разные интервью в попытке понять, действительно ли всё так безнадёжно. Может, Антон, просто как и он сам, боится начать разговор? Количество различных «может» варьировалось в его голове в зависимости от процента алкоголя в крови, но — к счастью, думает Арс — случалось такое нечасто. Хотя, конечно, когда случалось, он бежал от себя как мог далеко, находился в итоге в случайном городе, занятый внезапным проектом. Когда глаза совсем устают смотреть, а веки становятся безумно тяжёлыми, Арсений наконец убирает кружку, в которую всё это время стряхивал пепел с сигарет, моет её и выключает свет. Окно не закрывает, хотя в кухне ощутимо прохладно, но так хоть запах сигарет выветрится. Всё, чего теперь хочется, — душ и спать, так что он шагает в сторону гостиной, надеясь, что вернувшийся Серёжа его не разбудит в четыре утра.

***

Антон, если по-честному, не уверен, что хочет отмечать окончание съёмочного пула, — первый раз, второй они ещё праздновали, собирались вместе, выпивали, общались много и весело, но сейчас это не ощущается праздником, скорее просто рядовым рабочим днём перед выходными. Пока что Антону нереально везёт: у него нет кучи дел, нет необходимости торчать в офисе постоянно, и он может весь завтрашний день спокойно проспать, чтобы уже после обеда проснуться аккурат к эфиру, но хотя бы выспавшимся. Отчего-то этот пул заканчивать муторно — что-то внутри скребёт, словно в ожидании, а Антон не понимает чего. Он старается не грузиться, не рефлексировать в ненужный момент, общается с парнями по мере сил, а когда выходит с Арсом на центр сцены, так и вовсе забывает про тяжесть. С Арсением вообще всё становится сложно и просто в одну секунду — Антону легко с ним работать, легко его целовать так, чтобы вроде и втихую, а вроде и заметили. И Антону бесконечно сложно на него иногда смотреть, потому что что-то тянется неприятно, во рту появляется странный горьковатый привкус, а Дима косится на него слишком уж подозрительно. Пустая квартира даже не печалит — после такой эмоциональной встряски уже практически плевать. Он всё делает даже не задумываясь — раздевается, идёт на кухню, моет руки и ставит чайник, уходит в комнату, меняет джинсы с толстовкой на футболку и валяющиеся на кровати шорты, возвращается на кухню через прихожую, обнаруживает, что сигарет нет. Похоже, оставил в Арсовой куртке, надо будет завтра купить. Мысли в голове тяжёлые и вместе с этим лёгкие; Антон наспех делает пару бутербродов, хотя даже не особенно чувствует их вкус, уходит в душ, а после падает на кровать, прихватив с тумбочки телефон. Он какое-то время просто сверлит чёрный экран расфокусированным взглядом, но встряхивается и пишет-таки Арсу с вопросом, где им встретиться. Антон уже откладывает телефон, но вспоминает, что не поставил будильник, — приходится вновь подниматься с места. Сон не идёт долго. Так долго, что Антон не совсем понимает почему — тело ломит от усталости, глаза закрываются, но уснуть он не может никак. Телефон на тумбочке вибрирует входящим сообщением в телеге, и Шаст какое-то время игнорирует это, но всё-таки тянется, садясь на кровати. Сообщение неожиданно от Арса — почему неожиданно, Антон объяснить себе не может, знает ведь, что Арсений не тот, кто сразу заваливается спать, вроде тот как раз должен ещё бодрствовать, но сознание удивляется. могу за тобой заехать завтра Антон разглядывает буквы в сообщении, словно до него не доходит его смысл, смотрит на переписку выше, где только пара мемов из последних сообщений, и только после этого открывает клавиатуру. Хочется спросить, на чём Арс собрался за ним заезжать, если его машина вроде осталась в Питере, а на такси Антон и сам в состоянии доехать, но он решает не задавать идиотских вопросов — завтра и узнает — поэтому отзывается коротким согласием. Арсений тут же кидает примерное время и пропадает из сети. Антон иногда не понимает, как он на Арса реагирует, и это начинает пугать. Раньше он не придавал этому значения, просто отмечал в голове, что да, вот секунду назад Арс был так близко, что дыхание сбилось, но ведь это могло быть из-за чего угодно, а вот только что было касание, настолько личное, что захотелось его задержать, но это же ничего не значит, а поэтому забыли. И так было очень долго, пока в голове не созрела-таки мысль, что так часто такое повторяться не должно. Антон заметил за собой привычку копировать Арсовы жесты далеко не сразу, просто в одну секунду понял, что сделал то же, что и он, даже не задумываясь. Это осознание выбило из колеи, он тогда ещё день мотался в своих мыслях, пытаясь понять, что с ним происходит. Какие-то очевидные мысли Антон гнал подальше, какие-то отвергал за несостоятельностью, но... Но сегодня его пробрало дрожью, когда он в порыве смеха прижался к Арсу практически всем телом, а тот не то что возражать не стал, а задержал касание на столько, на сколько это было возможно. И ведь он сам это сделал. Не по необходимости, не по привычке. Потому что захотел. На улице взвизгнула сигналкой машина, и Антон резко повернулся в сторону окна. Только сейчас он заметил, что пальцы напряжённо стискивали бедро в бессознательном порыве спастись от мыслей. Если бы это было так легко устроить, Антон бы стоял в первых рядах, но — увы. Чтобы спастись от мыслей, надо в них разобраться — а Антону надо разобраться, по ощущениям, очень со многим, потому что с каждой минутой ему всё сильнее кажется, что это не приведёт ни к чему хорошему. Чем-то их история точно закончится, и Антон очень сильно не уверен, что чем-то хорошим. В голову начинают лезть всякие картинки воспоминаний, Антон ощущает это так, словно он сам сидит в комнатке с закрытой дверью, а в неё ломятся целые папки с записями, где повсюду — Арс, Арс, Арс. Это пугает до безумия, Антон жмурится и резко мотает головой, надеясь избавиться от всего сразу, но они не уходят, а словно становятся менее яркими — но остаются рядышком, один шаг, и они ворвутся, заполонят голову. Антон выдыхает и укладывается спать, намеренно стараясь крутить в голове что-то другое, лишь бы не думать о том, что загрузит его ещё сильнее.

***

К дому Антона Арс подъезжает ровно к трём часам, как и планировал, — и это ощущается непривычно, потому что никаких происшествий по дороге, никаких забываний ключей или проблем с каршерингом, он ровно укладывается во время. Пишет Шасту, чтобы выходил, а когда смотрит на него, идущего к машине, снова ищет в себе ответы — ощущения странные, но привычные, никаких внезапных сердечных замираний и внезапных проблем с дыханием. Он просто следит взглядом за тем, как Антон двигается по тротуару двора, падает на сидение рядом и тянет руку для приветствия. — Что-то случилось? Арсений косится на непривычно спокойного и задумчивого Антона, выезжая из двора. Тот моргает, словно выныривает из мыслей, коротко мотает головой и жуёт губу, поглядывая на Арсения, однако в итоге всё же отвечает. — Не, — он откидывает голову, прикрывая глаза. — Всё нормально. Проснулся недавно, вот и... — Будешь досыпать? — интересуется Арс, кивая. — Ехать полчаса. — Нельзя, — Антон зевает. — Буду вареником, если засну. Давай в магазин заедем, энергетик куплю, чтобы там не пугать пастью. Арс кивает, прикидывая, куда можно завернуть по дороге, и не спрашивая, почему Антон не сбегал в магазин раньше, — они всё равно успеют, потому что выехали с запасом. Главное на самом интервью не проебаться — Стас их порежет потом на лоскутки. К нужному зданию они подъезжают за десять минут до назначенного времени, и Арсений нервно крутит шнурок худи в то время, как Антон с завидным спокойствием прихлёбывает этот свой Ред Булл, запах и вкус которого сам Арс практически не переносит, — хотя другие энергетики Арсению в целом не противны. На месте их встречает миловидная девушка, которая представляется работницей радиостанции, кратко интересуется, нет ли у них каких-то запретных тем, которые стоит добавить в уже заготовленный список, — Арсений мысленно усмехается, но и радуется тому, что им присылали вопросы на согласование. Кое о чём он всё же предпочитает умолчать — врать нет настроения, хотя им сейчас в течение часа придётся врать про их отношения. Антон всё ещё спокоен как удав, Арсений приваливается к нему плечом на диванчике, пока они ждут в студии, почти роняет голову на чужое плечо — работники периодически бросают на них взгляды и, хотя те не осуждающие ни капли, только любопытные, Арсений ощущает себя препарируемой лягушкой, а потому, поёжившись, отстраняется. Его плечо ловит быстро закинутая за спину Антонова рука, тот прижимает Арсения обратно к себе и негромко бурчит куда-то в макушку: — Лежи, всем похуй, ты же знаешь. Арс на секунду теряется, сглатывает тяжело, но всё же благодарно кивает и устраивается поудобнее. Антон ладонь с его плеча так и не убирает, и Арсений ему благодарен даже — в студии прохладно, а он в футболке, и плечо немного мёрзнет. Когда начинается эфир, Антон оказывается неожиданно бодрым и весёлым, он тарахтит без умолку, и Арсений в целом расслабляется — с Шастом легко и совсем не напряжно, он может говорить очень много и ни о чём важном долгое время. Арсений изредка перехватывает инициативу, тоже рассказывает что-то — про их знакомство, про взаимную симпатию, про Серёжу с Димкой и отношения в коллективе. Ведущая искристо им улыбается, глядит на обоих с каким-то солнечным теплом, но Арс всё равно постоянно смотрит на Антона — и ловит его взгляд, смеющийся, с морщинками у глаз. Антон со щетиной начинает выглядеть на свой возраст, хотя пока что этого особенно не заметно — оба же брились перед съёмками, а последний мотор только вчера закончился. — Ох, если бы кто-то видел, как они друг на друга поглядывают, — мечтательно выдыхает в микрофон ведущая, и Арс дёргается, пока Антон лениво переводит на неё взгляд. — Кто-то, кроме меня. — Ну-у-у, вы знали, кого звали, — тянет Арс, не отрывая взгляда от Антонова профиля. — Арс, если бы ты пялиться прямо сейчас перестал, она бы даже нашла, что ответить, — Антон смеётся, когда ведущая молчит несколько секунд, не отвечая на вопрос, и Арсений переводит-таки взгляд. — Ну, тут зеркала нет, так что поглядываю на самого красивого в комнате, — он кидает девушке почти искреннюю извиняющуюся улыбку, но та пожимает плечами. — А зачем... — Бл.. ин, Арс, — Антон перебивает её, смеётся, складывая руки у лица, а Арсений просто наслаждается эффектом. — Нет, разумеется, каждый красив по-своему, каждый уникален, и я признаю, что вижу очень много потрясающе красивых людей, но, — он выдерживает театральную паузу, видя, как Антон машет рукой, мол, снова он это творит. — Красота, она, знаете, в глазах смотрящего. Шаст поворачивается к нему и улыбается, мягко совсем, словно Арсений не паясничает, а только правду говорит — пусть Шаст не знает, что он говорит именно правду, пусть лучше думает, что играет. Он же актёр, чёрт возьми. А потом Антон откидывается на спинку стула и выдаёт неожиданное: — Он меня постоянно фоткает. Антон смеётся, в его глазах плещется такое веселье, что Арсению становится неуютно, хочется сжаться в комок и не отсвечивать — но он продолжает спокойно улыбаться, глядит на Шаста и думает, где так проебался. Антон рассказывает какой-то случай с гастролей, когда Арсений пытался беспалевно его сфотографировать, но Стас появился особенно невовремя, а у Арса внутри что-то холодеет и выворачивается. Антон же красивый, с ума сойти можно — Арсений вертит эту мысль так и эдак, теряя нить рассказа. И сейчас, немного уставший, со щетиной и мешками под глазами Антон всё ещё красивый, и Арс скользит взглядом по его профилю — камера, конечно, это зафиксирует, а ещё это не импровизация, не игра — это интервью, а значит, никто не сможет возразить, что он просто вжился в роль. Если бы он мог вжиться в роль влюблённого в Антона парня, он, наверное, был бы счастлив. Но вживаться не пришлось — и это постепенно подъедает изнутри, заставляя совершенствовать свои актёрские навыки, чтобы уже скрыть очевидную влюблённость. В первую очередь от её объекта. В конце концов, Антон ясно даёт понять, что не хочет ничего всерьёз, — как только камеры выключаются, отстраняется, даже не смотрит в Арсову сторону, ограничивается подчёркнуто дружеским отношением. Арсений для него работа, это видно — обидно, горько немного, но изменить это Арсений не может, поэтому держит сам себя в рамках того, что ограничил Антон. Вообще-то им бы поговорить, конечно, но Арс слишком боится того, как этот разговор может закончиться, вот и висит в неопределённом состоянии, ждёт, когда стропы-таки оборвутся и он улетит вниз с высоты своих чувств и эмоций. — Фотографирую, потому что ты красивый, — он вовремя вклинивается в поток Антоновой болтовни про гастроли, чтобы успеть вставить свои пять копеек и не сидеть тут предметом мебели. — Всегда красивый. Антон как-то смущённо моргает, посмеивается и глядит в глаза, совершенно не напрягаясь, а Арсений надеется, что он не разглядит, насколько искренние эти слова. Ни к чему Антону знать, это только сложнее всё сделает, про них и без того пишут кучу скандальных статей, когда Шаст где-то появляется с Ирой, — после таких случаев Арсения неизменно атакуют вопросами про измены, а ржущий над этим Антон совершенно не помогает. Арсений тоже над таким посмеивается — иногда открыто в камеру — потому что не хочет представлять Антона с Кузнецовой, не хочет думать, что эти их фиктивные отношения могут быть ширмой вот до такой степени. Пока это просто игра для двоих, он ещё может жить, но если это станет подобием прикрытия, он, кажется, сойдёт с ума. Вообще вся эта ситуация слишком мутная, и ему до одури не хочется с ней разбираться, но иногда он задумывается — что будет дальше. Они не смогут играть так бесконечно, Арсений ощущает внутри себя поднимающееся раздражение, чувствует, что эта бочка с порохом скоро рванёт, — хорошо, если не на камерах. А пока они просто сидят на этом чёртовом диване близко-близко, смотрят в глаза — и не замечают, что в студии стало как-то слишком тихо. Арсений изучает чужую радужку, снова засматриваясь и забываясь, а Антон отчего-то залипает, почти не шевелится, Арсу даже начинает казаться, что тот не дышит. Антон приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но словно опоминается, разворачивается к интервьюеру и, чуть кривляясь, говорит: — Вот, видите, с чем мне приходится иметь дело. Обстановка вроде становится более расслабленной, Арсений откидывается на спинку дивана, из-под ресниц глядя на Антона, предоставляя ему самому вести диалог. Он знает, что Антон не очень такое любит, но пока тот не выказывает признаков недовольства, не поворачивается к Арсу каждые два слова, значит, можно лишь вставлять свои комментарии, не перехватывая внимание. Арс выжидает некоторое время, пока разговор уйдёт в другую сторону, а потом, пока все заняты, берёт со стола телефон и открывает камеру. Он успевает сделать два снимка до того, как Шаст возмущённо поворачивается и даже рот приоткрывает от удивления. Ведущая смеётся в кулак, пока Арс шкодливо усмехается и быстро облизывает губы. Свет в студии ровный, не необычный совершенно, так что новые вершины фотографии Арс не покорит, но Антон в этом ровном свете выглядит удивительно, и это решающий фактор. — Ну вот! Я же говорил! — Антон взмахивает руками, поворачиваясь к девушке, словно ожидая поддержки. — По-моему, это очень мило, — та пожимает плечами. Антон же после этого снова смотрит на Арса, но уже спокойно, без наигранного возмущения. Он просто улыбается, и Арсений знает, что тот на самом деле не обижен ни капли, весь этот спектакль ради роли, ради смеха, ради умилительного «о-о-о-о». Это забавно и грустно одновременно — Арс старается о таком не задумываться и радуется, что эфир скоро подойдёт к концу. Любовь на сцене сыграть нельзя, говорили Арсению. Но им с Антоном верят — толпа людей, которая верит в их чувства, даже не допускает мысли, что это всё неправда. Почему... Арсений никак не мог это понять — ещё вначале, когда Стас только огорошил их потрясающей новостью про курс на поднятие рейтингов. Почему они верят, ведь Антон смотрит на него так же, как и на других, говорит вещи настолько сахарные, что Арсу зубы сводит в улыбке. Как можно верить в отношения людей, которые то держатся друг за друга, то даже не подходят на расстояние метра, Арсений понять не может. Он случайно наткнулся на один из этих разлетающихся мгновенно постов в стиле «если они расстанутся, я перестану верить в любовь», где в числе прочих была их с Антоном фотка с гастрольного концерта. Тогда сердце куда-то упало, заныло за рёбрами, а из груди вырвался непонятный хрипящий звук. От этого взрывался мозг, пока он не понял — сыграть так, чтобы тебе поверили, нельзя, а у них выходит, будто он играет за двоих — живёт в этой чёртовой роли. Лазарев как-то подлил масла в огонь — под его песни так идеально вписывались кадры с ним и Антоном, что Арсений на второй минуте выключал, нервно ходил по комнате, а потом пересматривал, упиваясь странным шевелением чувств внутри. Они и правда так выглядели — словно вышедшие из клипа, только вот Антона любить Арсению сложно. Когда они стоят у входа в здание, до Арсова поезда остаётся четыре часа. Не впритык и не вагон времени — Арсений такое не любит, это даёт лишние минуты на размышления. Антон докуривает и достаёт телефон, кидает взгляд на Арсения — они и правда выглядят странно, особо не разговаривают, Арс вообще как неприкаянный топчется рядом, не вызывая такси и не ища машину каршеринга рядом. — Вместе поедем? Антон спрашивает, не отрываясь от телефона, и Арс задумывается. Вместе? Ему надо к Серёге в квартиру и на вокзал, а Антону, кажется, домой. Время есть, но тащиться по улицам Москвы сперва к одному адресу, потом ко второму не хочется, поэтому он мотает головой. Антон кивает и вызывает такси на свой адрес, выбивая ещё одну сигарету. Арсений открывает приложение, ощущая на себе чужой пристальный взгляд. Пока они ждут машины, проходит минут десять, не меньше, но они так и не говорят — Арсу на самом деле уютно в этой тишине, с Антоном всегда так было. Шастово такси приезжает первым, и тот поворачивается к Арсению, впечатываясь в него всем телом. — Напиши, как доедешь, — Арсений вжимается в Антоново плечо почти отчаянно, жмурится, словно если он не будет видеть мир, то мира не будет существовать. Шаст смазанно кивает и, поспешно расцепив объятия, садится в машину. Арсений не смотрит, не провожает взглядом, он сразу отворачивается, вытаскивая наушники. Он прекрасно знает, что Антон не напишет, да и сам, кажется, просит это больше по привычке, но внутри скребётся неприятная мысль, которую он даже сформулировать не может. Антон считает такие просьбы подавлением воли и попыткой контролировать. Арсений беспокоится. И они, блять, никогда не сойдутся в этом вопросе.

***

Антон наблюдает за проносящимися мимо улицами отрешённо, думает, что происходит с ним и с Арсом, теряется в размышлениях и чувствах. Чужое тепло всё ещё отдаётся покалыванием в пальцах, на плече до сих пор ощущается Арсов вес, и это приятная тяжесть. Не то чтобы такого раньше не случалось, просто Шаст только теперь стал примечать каждый такой раз, стал анализировать их — даже Серёжа заметил, что Антон стал задумчивым. Вот и сейчас он пытается понять, что произошло. Пока они привычно флиртовали на эфире, Антон то и дело ловил себя на мысли, что то, что должно было быть игрой, таковым не ощущается. Он говорил вроде очевидные вещи, которые обычно коллеги друг про друга не говорят, но про Арса сказать хочется — и это ощущалось и ощущается таким правильным и честным, словно он и не играет вовсе. Антон ловил взгляды, вслушивался в слова Арсения — и не мог никак услышать в них ложь, хотя ведь должен был. Актёр не может сыграть любовь — как-то так Арс сказал в день, когда они приняли это решение, но только сейчас Антон стал искать игру во всём вокруг по-настоящему. Это вообще казалось бредом — ну, правда, они же не в кино и даже не в театре, чтобы финал у этой комедии был таким сахарным. Они два взрослых человека со своими загонами и внутренними правилами, которые... играют в любовь на публику, ага. По приезде домой Антон врубает первое же видео на ютубе, чтобы фоном играло и не бесило, пока он обедает и залипает в соцсетях, не особо вникая в бубнёж ноута. И всё идёт вообще-то просто замечательно — он переписывается с Макаром, договаривается с парнями собраться выпить, решает пару вопросов о рекламе и успевает поговорить с мамой в соседней комнате. А потом он возвращается на кухню — и застывает на пороге. Автовоспроизведение не всегда угадывает, что пользователь хотел бы посмотреть. В этот раз Антон не знает, угадало оно или нет, — смотреть он бы, наверное, не хотел, но переключать не решается. Шаст разглядывает Арсово лицо на записи, слушает его голос — тот рассказывает про кино и театр, про знакомство с Серёжей и с ними с Димкой, про Стасовы радости и амбиции. Арс смеётся, отводит все вопросы от самого себя — и с горящими глазами почему-то переключается внезапно на него, на Антона. Взгляд у Арсения светящийся — Антон никогда не понимал, что означает выражение «светится изнутри», но это определённо выглядит как Арсений, рассказывающий о нём и о театре. Шаст давно заметил, что конкретные темы Арсений обсуждает с большим энтузиазмом и радостью — тут он может тараторить бесконечно, делясь знаниями и восторгами, всё время переживает, что скажет что-то не то, но желание поделиться своим любимым с миром пересиливает. Антон слушает — пытается найти какой-то подвох, найти что-то в игре, где Арс проебётся, где покажет, что это всё не реально, что это не то, что он чувствует. И не находит. Это на самом деле выбивает из колеи, это не даёт заварить нормально чай, потому что руки трясутся, не даёт подкурить сигарету с первого раза. Арсений звучит и выглядит как влюблённый в него человек. Антон судорожно ищет по карманам телефон, забытый в комнате, идёт туда, на ходу давя на клавишу пробела, потом возвращается, зажимая в зубах сигарету. Он снова замирает на пороге кухни, уже набирая сообщение, а затем поднимает взгляд. На застывшей картинке Арсений улыбается радостно и тепло, лучики морщинок у его глаз хочется рассматривать бесконечно. Телефон в руке вибрирует входящим, и Антон, опомнившись, снимает блокировку. Поезд через час. А что такое? Антон печатает в ответ «будь на вокзале минут через сорок. Надо поговорить» и летит собираться, надеясь, что Арсений не откажет. Тот минут через пять отзывается согласием, и у Антона сбивается сердце с ритма, но он, глубоко вдохнув, всё-таки влезает в обувь, на ходу вызывая такси. Он на самом деле не особенно представляет, что говорить, но надеется, что сможет в нужный момент сориентироваться и не сморозить хуйню — хотя это обычно у него выходит лучше всего. Антон приезжает на Ленинградский быстрее, чем ожидалось, расплачивается с таксистом и остаётся у парапета, где людей поменьше. Настойчивые таксисты рядом кого-то то ли пытаются склеить, то ли больше заработать — выглядит и звучит одинаково мерзко в обоих случаях, — а неравномерная толпа выползает из открытых ворот и течёт в сторону подземки, разбавляясь встречающими. Арсения нет минут пятнадцать, за которые Антон успевает выкурить две сигареты и посмотреть на время примерно двадцать раз. Арс появляется у его плеча совершенно неожиданно; у Шаста в голове абсолютная тишина, только обезьянка в тарелочки бьёт, и он просто смотрит в голубые глаза, жуя фильтр сигареты. — Ну? — Арсений неуютно пожимает плечами, скашивая глаза на группу молодых людей, что бурно обсуждают выходные. — Привет, — Антон отмирает, выкидывает бычок в совсем близко стоящую урну и запихивает руки поглубже в карманы. — Ты позвал меня, чтобы поздороваться? — Арсений фыркает и выгибает бровь, а Антон пытается сформулировать мысль, которая всё время ускользает. — Нет, — он мотает головой, кусает губы и поглядывает на асфальт. — Я это.. Арс, а ты... Бля, это прозвучит очень уёбищно, но я не обвиняю и не издеваюсь, мне правда надо знать. Арс, как ты ко мне относишься? На самом деле. Арсений хлопает глазами, смотрит недоверчиво, кажется, ещё секунда и потянется лоб потрогать, но Антон не отпускает его взгляда и ждёт. Арсений вздыхает, усмехается, трёт шею — но ничего не говорит, и это настораживает ещё сильнее. — Тох, ну мы же друзья, — не то, совсем не то, слишком размытая формулировка. — Арс, я заебался метаться в мыслях и не хочу задавать этот дебильный вопрос, который либо тебя поставит в неудобное положение, либо меня. Нормально скажи. — Какой вопрос? — Арсений то ли делает вид, что не понимает, то ли правда не осознаёт, и Антон вздыхает. — Арс, ты любишь меня? — он спрашивает не с надеждой, а даже с наездом, с интонацией «деньги есть? а если найду?». — Или я тебе нравлюсь? Мне надо знать, понимаешь. — Зачем тебе? — Арсений выдыхает, прячет подбородок в ветровке, а взгляд — в парапете. — Потому что иначе я сойду с ума, потому что всё время буду думать о вероятностях. А я в математике не спец, ты сам знаешь. Арсений кивает, но всё ещё молчит. Антон мнётся на месте, вытаскивает третью сигарету. Нервы начинают рваться, пока Арсений ведёт носком кроссовок по асфальту, пока медленно поднимает взгляд, в котором плещется океан эмоций, пока набирает в грудь воздуха, точно перед прыжком. — Да, — выдыхает-таки он. — Люблю. А затем разворачивается на пятках и уматывает в сторону вокзала. Антон поздно соображает, что надо бы его догнать, — в голове бьётся короткий его ответ, заглушает все прочие звуки. Антон глядит ему в спину, ловит рваные движения, не глядя вытаскивает телефон, зажимая сигарету в зубах. зачем сбежал? Он разворачивается и шагает в сторону моста, планируя немного прогуляться. Стоит проветрить голову, а домой возвращаться не хочется; он достаёт наушники, пока ищет нужный трек, приходит сообщение: Чтобы ты не ударил. Завтра съёмка и корпорат, с синяками сложно Антон вздыхает, думая, что всё-таки они пиздец как проебались оба. Он некоторое время сверлит взглядом сообщения, в то время как шагает по широкой и пустой улице, пока не упирается в будку охраны парковки. Чертыхается, запинаясь о бордюр, и всё-таки набирает ответ. я бы не ударил могли что-то решить, тебе ж наверняка сложно со всем этим это не дело, арс не хочу делать тебе больно Арсений сидит в поезде и не знает, плакать ему или смеяться. В голове абсолютный сумбур, ни одной здравой мысли, кроме: «надо, чтобы Антон был спокоен», именно поэтому он печатает раньше, чем успевает осознать. Я достаточно с этим живу, чтобы справляться, Тох Всё нормально, если нормально тебе Арс и сам понимает, что это нихуя не нормально, что ему сложно, но внутри себя уверенно который день убеждает, что всё под контролем и он справляется. Убеждение работает, пока он не начинает ловить свои и Антоновы бессознательные действия, подогревающие фантазию и позволяющие помечтать о несбыточном. Арс уверен, что Антон не станет над ним издеваться, знает, что Шаст будет тактичен, но этой тактичности он тоже боится — если Антон станет с ним слишком осторожничать, это будет в разы хуже. Возможно, они перескочат этот момент так, словно его не было, — Арсений смеет на это надеяться, думает, надо лишь убедить Антона, что всё в полном порядке и волноваться абсолютно не о чем. Правда, он же всё контролирует, он контролирует себя. Арсений наблюдает из окна, как снуют туда-сюда пассажиры по перрону, надеясь, что скоро проводница закончит обход вагона и он сможет, наконец, поспать. Поезд постепенно наполняется, до отправления остаётся от силы пара минут, и громкий голос проводницы слышится даже через закрытую дверь купе. Темноволосая девушка с уставшим лицом быстро расправляется с бельём на нижней полке и, не переодеваясь, устраивается, уткнувшись в телефон, прямо в джинсах и тонкой кофте поверх чистого. Грузный мужчина над ней тяжеловато дышит, несколько секунд возится и устраивается спиной к проходу. В купе воцаряется тишина, пока поезд медленно трогается, и Арсений, забравшись на свою вторую полку, подальше от чужих глаз, принимается наблюдать за проносящимися мимо платформами и улицами Москвы. Как бы он её ни не любил, она подарила ему шанс вылезть из бесконечных подработок, хоть и разрушила семью — подарила Антона. Эти бесконечные перекидывания от злости к благодарности утомляли, хотелось уже определиться со своим отношением — к городу, к жизни, к людям. К человеку. Он закрывает глаза, вслушиваясь в стук колёс. На соседней полке мужчина издаёт подозрительный похрапывающий звук — Арс весь сжимается, замирает, надеясь, что прокатит и тот не захрапит во весь голос. Арсений ненавидит долго ездить в поездах — сказываются ассоциации с голодной поездкой из Питера в Омск в своё время — и особенно он ненавидит момент, когда кто-то начинает храпеть. Будить его это никогда не будило, но если он не успевал заснуть до этого момента, то не мог заснуть вовсе. Он скашивает глаза на девушку внизу — та, кажется, уже спит, а подключённые к телефону наушники ясно дают понять, что мучиться Арсению тут одному. И мужчина действительно разражается храпом на всё купе так, что, кажется, дребезжат стёкла. Арсений тяжело вздыхает и припоминает, в каком кармане валяются наушники и сколько заряда на телефоне осталось, — было бы неплохо в Питере иметь возможность вызвать такси. Наушники находятся быстро, и Арсений, повозившись с плейлистом, наконец закрывает глаза, ощущая, как всё тело расслабляется, а в голове мысли ворочаются всё медленнее и медленнее.

***

После целого дня мотания по Петербургу всё, чего Арсу хочется, — это, если честно, лечь и не отсвечивать примерно до следующей недели. Нет, он понимает, что отдых продлится ровно ночь, а на утро он снова захочет куда-то нестись и что-то делать, преодолевая свою лень, но прямо сейчас усталость ломит всё тело. Думать было совершенно некогда, и Арсений прямо сейчас невероятно рад этому, потому что размышления о ситуации наводят тоску и меланхолию, а днём этого никак нельзя было допустить. Так что когда в дверь звонят, он дёргается, чуть не разливая воду из кувшина по столу, хмурится непонятливо — он не ждал никого — и идёт открывать. На пороге обнаруживается человек, приносящий одновременно радость и дикую головную боль, и Арсений охуевает долгие несколько секунд, пока смотрит в зелёные глаза. Ситуация абсурдно-комедийная, совершенно их жанр, но в текущих обстоятельствах Арсений предпочёл бы не видеть Антона до следующего концерта нигде, кроме сторис. — Антон, что ты... — он не договаривает, на середине фразы прерывается, потому что Шаст не предпринимает своих привычных нагловатых попыток влезть в личное пространство, а просто стоит и смотрит на Арса так, словно если тот захлопнет перед ним дверь, то он возьмёт его квартиру в осаду. — Делаю то, что нам надо было сделать охереть как давно, Арс. Впустишь? И смотрит глазами огромными просто, но серьёзными такими, что Арсений хмурится, но пропускает, приваливаясь к стене в коридоре. Антон бросает рядом со шкафом рюкзак, стаскивает кроссовки, параллельно тянет куртку с плеч — в целом картина не то чтобы непривычная, они достаточно ездили по стране, чтобы наблюдать друг за другом в разных ситуациях. Антон не выглядит ни встревоженным, ни смущённым, ни радостным — он как будто следует программе, только сосредоточен, никаких лишних эмоций. Вешает куртку на ближайший крючок и поворачивается к Арсу, ожидая его действий, — тот флегматично кивает в сторону ванной и, подождав, пока Антон включит там свет, уходит на кухню. Хочется чем-то занять руки, и Арсений вытаскивает пару кружек, не спеша наливает воду в чайник, — тот пустует уже с неделю, потому что Арсений, по правде говоря, дома не питается даже когда в Петербурге, скорее перехватывает что-то в центре. В холодильнике находятся какие-то мармеладки и пачка печенья с шоколадом, но Арс решает их даже не вытаскивать — он на нервах часто грызёт всё, что попадается, и это его обычно выдаёт на раз-два, а у Антона вряд ли в планах устраивать файф-о-клок. Шаст как раз в этот момент заходит в кухню, замирает на пороге на мгновение — Арсений слышит, пока чайник не зашумел, — и падает на табуретку у окна. Арс оценивает шастуновские стратегические способности и тихо усмехается, доставая заварку Антону и кофе себе. Шаст шумно дышит за спиной, а Арсений смотрит, как на прозрачном столбике чайника вода постепенно начинает бурлить. Тягостное и странное молчание продолжается, пока Арсений разливает кипяток по кружкам, добавляет в свой кофе сгущёнку, ставит перед Антоном чай и идёт приоткрыть форточку. Приходится тянуться к верхнему маленькому окошку через широкий подоконник — Арс никогда не хотел менять тут окна на пластиковые. И только, когда он направляется обратно к рабочему столу, Антон ловит его за запястье. Взгляд у Шаста странный, как будто бы тоскливый, но серьёзный до дрожи в пальцах, а хватка на кисти крепкая, точно если Антон отпустит, Арсений испарится. Арс опускает руку и выворачивает запястье, пытаясь коснуться чужих пальцев, но Антон почти сразу отпускает, будто опомнившись, кидает виноватый взгляд и утыкается в свою кружку. Арсений глубоко вздыхает — звук отдаётся эхом, кажется, в головах обоих. — И что же такого мы должны были сделать раньше? — Арсений держит голос ровным, отворачивается и помешивает кофе в кружке. — Сесть и нормально поговорить. — А мы разве не разговаривали? — Арс хмурится, садясь за стол и приваливаясь плечом к стене. — Ты сбежал от меня. — У меня поезд был. — До твоего поезда было ещё полчаса, — Антон явно ехал сюда, продумывая все возможные Арсовы отмазки. — Мы об этом говорили не только вчера. — Это было давно, Арс. Ещё вначале, — Антон нервно крутит кольца на пальцах; кажется, Арсений ошибся, и Шаст не так спокоен, каким хочет выглядеть. — А нам надо поговорить о том, что сейчас происходит. Всё изменилось. Изменилось же? Арсений хочет, если по-честному, рассмеяться — нервно и с надрывом. Изменилось ли? Он не может говорить за Антона, а вот за себя вполне — нихуя у него не изменилось, кроме воистину дзеновского смирения с ситуацией, в которой ему по стечению обстоятельств бесконечно больно, а он сам слаб настолько, что не может это прекратить. Странно воспринимать это слабостью: он же всю жизнь натаскивал себя терпеть удары и атлантом игнорировать то, что мешает работе, но сейчас он устал себе врать — прекратить всё сложнее, чем продолжать. Антон не знает, чего хочет добиться, что хочет услышать. Он будто рассуждает с самим собой, даже взгляд на Арсении сфокусировать не в силах; его мотает изнутри от нервяка, сердце ощущается где-то в горле, а происходящее кажется сюром. Арсений не кивает и не качает головой, только смотрит немного странно, словно Антон вот прямо сейчас кажется ему сумасшедшим — Шаст не уверен, что это неправда. Его так плотно приложило головой, что он уже ни в чём не уверен, кроме одного. — Давай по-настоящему, — Антон выпаливает это настолько неожиданно для самого себя, что едва не давится звуками, захлопывая рот. В кухне повисает тишина. Арсений медленно поднимает голову, его взгляд — такой растерянный — не сразу фокусируется на зелёных Шастовых глазах. Кажется, что воздуха становится в три раза меньше, — у Антона перехватывает дыхание, он чувствует, как краснеют скулы, как пальцы дрожат, а в животе закручивается странное холодное ощущение. Арсений несколько мгновений просто смотрит на него нечитаемым и одновременно очень очевидным взглядом — Антону хочется вскочить и прижать его к себе, сказать, что да, он не ослышался, Шаст же видит эти внутренние Арсовы метания — но он не двигается с места, пока Арс не кривит губы в ехидной усмешке. Это он тоже делает медленно, словно находится в полусне, Антон наблюдает, как уголки его губ подрагивают, — и внутри что-то обрывается. Арсений издаёт странный булькающий звук. — Шаст, в моей голове слишком много противных и злых слов относительно этого предложения, и даже тот факт, что я могу предположить, будто ты решил воспользоваться ситуацией, делает меня хуёвым другом, но прямо сейчас, по-братски, будь добр, сделай вид, что ты ничего не предлагал, чтобы мне не пришлось выставлять тебя из квартиры на ночь глядя. За всё предложение Арс не повышает голоса, не меняет интонации — и Антон понимает, что тот действительно сдерживается. Внутри поднимается негодование. — Арс, — он наклоняется немного вперёд, ловя в чужих узких зрачках блеск злости. — Арс, я серьёзно. Не потому, что я узнал и решил, что неплохой повод потрахаться, нет. В смысле это может быть тоже, но я об этом даже не думал, — Арсений прищуривается, а Антон судорожно ищет верные слова, чтобы только донести нужную информацию. — Я хочу с тобой быть. Вот всё вот это, что у нас сейчас только для камеры получается, — хочу в жизни. Чтобы рядом, Арс. Антон следит за изменением в выражении лица Арсения и обмирает от надежды. Хочется прямо сейчас сказать тысячу слов, чтобы только Арсений поверил, потому что Антон искренне, потому что внутри плещется это чувство, оно такое внезапно большое, что не вмещается в груди. Арс как-то неуловимо светлеет, оттаивает, хотя выглядит всё ещё растерянным и озадаченным. — И зачем тебе? — его голос сиплый, то ли от эмоций, то ли от молчания, но Антон об этом не думает. — Потому что я недавно понял, что... — Шаст запинается, он, по правде, никогда этого не произносил вот так, он вообще девушкам и парням ничего не обещал никогда. — Я понял, что влюбился в тебя. Арсений смотрит, хмурясь, его взгляд мечется по Антонову лицу в попытке понять, правда ли. Антон ловит в свои ладони его пальцы и чувствует, что те совсем холодные, — хочется согреть, объять всем собой. Слова в голове снова постепенно собираются в предложения, потому что кажется, что если продолжать в том же духе, то Арс совсем оттает, и у них обязательно получится. — Знаешь, я не думал об этом никогда — сперва просто решил, что хуже не будет. Ну, знаешь, когда Стас предложил — я решил тогда, что в целом можно, не критично. Потом привык ко всему этому. А тут как-то посмотрел, ну, тогда, на интервью этом последнем, меня как молнией ёбнуло, — Арсений коротко улыбается от формулировки, и Антон искренне считает это маленькой победой. — Смотрел на тебя и думал, что хочу, знаешь, чтобы вот это вот всё было по-настоящему, чтобы не игра на камеру, а за ней по городам. Арс выдыхает как-то рвано, едва заметно сжимает в ответ Шастовы ладони, и это кажется прямо сейчас таким достижением и такой радостью, что Антон сам улыбается, вглядываясь в голубые глаза. Он собирает всё, что успел надумать за это время, ищет внутри, каждый уголок, кажется, проверяет, выплёскивает всё в слова. У Арсения постепенно разглаживается морщинка на лбу, он всё ещё поджимает губы недоверчиво, но уже не так воинственно. — Я потом вернулся домой, нашёл все старые записи, ну, которые смог, там, с тура да просто с интервью, пересмотрел — и чуть не ёбнулся, Арс. Смотрел на нас с тобой на экране, а у тебя там так глаза горят, ты как будто светишься изнутри. И, знаешь, мы так правильно смотримся там везде, что мне жутко стало. Антон замечает мгновенную смену эмоций на Арсовом лице. Тот сперва снова хмурится, внимательнее заглядывает в Антоновы глаза, а затем резким движением выдирает свои пальцы из чужих рук. Антон обескураженно застывает, боясь шевельнуться. В глазах Арсения плещутся недоверие, гнев и ещё какая-то эмоция, которую Антон не может никак разглядеть. Арсений резковато выдыхает, откидываясь на стену, словно старается сделать расстояние между ними больше, видно, как он стискивает челюсти. Антон сглатывает и медленно распрямляется, обеспокоенно глядя на бурю в чужой голове. — Пошёл вон. Арсений говорит это сквозь зубы и так тихо, что Антон боится, что ослышался или показалось, но взгляд, в котором сплошное битое стекло, подсказывает: не ошибся. Не показалось. Он тянется через стол к Арсовым пальцам, но в ответ Арсений только отдёргивает руки, смотрит загнанно и диковато, а его веки стремительно краснеют. — Арс... — Что, сука, не понятно? — Арсений чеканит каждое слово, и они ощущаются гвоздями в крышку гроба. Антон ничего не понимает. И, наверное, это отражается в его глазах, но Арсений не делает поблажек, не вздыхает, прикрывая глаза, как делал раньше, когда они ссорились, не объясняет своего поведения, как делал всегда, — самый взрослый и самый осознанный. Арсений смотрит в упор, но, кажется, не видит, его глаза стекленеют, и Антону становится на самом деле страшно. Он не понимает, какой триггер он задел в Арсовой голове, что он сделал не так, но очевидно, что сейчас с ним разговаривать не будут. Поэтому он встаёт и неуверенно шагает в сторону прихожей. Арсений не идёт его провожать, он вообще не шевелится, сидит покосившимся изваянием на одном месте, глядя прямо перед собой, а в голове бьются слова Антона, которые в одну секунду дали надежду — впервые за столь долгое время небезосновательную, не глупую и пустую, а реальную надежду, что что-то может быть хорошо, что Арс может вылезти из болота, в котором варится так долго, выплёскивая всë лишь в специально отведённые для этого часы перед камерой, — а в следующую секунду обрушили на него лавину осознания масштабов пиздеца, в который он когда-то вляпался. Глаза печёт почти нестерпимо, Арсений ждёт, когда хлопнет дверь, а когда нужный звук раздаётся, он закрывает глаза. Веки ощущаются чем-то инородным, а в собственном теле становится некомфортно — Арс малодушно надеется, что этот приступ слёз быстро пройдёт, потому что завтра ему вести корпоратив в какой-то питерской компании, если глаза будут красными, а в голове каша, опыт может и не помочь никак. Но это проблемы завтрашнего дня, завтра он будет стоять перед зеркалом и твердить себе: твои проблемы не волнуют их, они пришли за праздником — так устрой его. Сейчас он сидит на кухне, а внутри как будто разрываются органы, во рту солоно и горько, а щёки щиплет от неровных солёных дорожек. Арсу всегда говорили, что мужчины плакать не должны, что слезами горю не поможешь. Арсений лишь со временем понял, что слёзы лишь реакция на стресс. А прямо сейчас он эпицентр стресса, и хочется сбежать, провалиться, забыться и сорвать голос, лишь бы не рвало изнутри. Дышать становится тяжелее, нос закладывает, он дышит ртом с присвистом, всё так же откинувшись на стену, не поменяв положения. Грудная клетка горит — больно, горячо, горько и хочется выть. Арсений не концентрируется на мыслях, он сосредотачивается на дыхании — вдох и выдох, ещё раз и ещё, со всхлипом задержать дыхание, выдохнуть длинно, снова вдохнуть. Выдохи выходят рваными и дрожащими, Арс пытается их контролировать, задерживает дыхание и постепенно успокаивается. Первая волна истерики проходит медленно, толчками уходит дрожь, всхлипы становятся реже. Арсений открывает глаза — свет режет по чувствительным нервам, и приходится зажмуриться, но вся кухня всё равно плывёт, он не может сморгнуть слёзы с ресниц, в конце концов сдаётся и промокает их подолом футболки. Смотреть становится проще, но внутри ничуть не легче даже от этой истерики — это ощущение придёт потом, когда он успокоится, сейчас он не чувствует, что плита как-то сдвинулась с его груди. Антон сказал, что влюбился в него. Арсений жмурится и открывает рот в беззвучном крике, утыкается лицом во всё тот же подол футболки — по нему размазываются слёзы и сопли, но сейчас плевать, сейчас хочется унять резь во всём теле. Арсений подтягивает ноги к себе, сползает по табуретке ещё ниже — жёсткое сидение неудобное, но это последнее, что его волнует. Антон сказал, что влюбился, а потом Арсений понял, во что Антон влюбился. Не в него, не в Арса, который придурочно шутит, таскает его по новым местам в новых городах и просит сфотографировать. Антон влюбился в то, как Арсений ловит его взгляд после шуток, в то, что его зовёт гулять первым, а уже потом идёт к Серёге, Диме или Стасу, в то, что доверяет Антону свой телефон для фотографий. Дрожь снова настигает тело, Арсений едва слышно подключает голосовые связки, почти беззвучно открывая рот, уши будто закладывает — и это всё стихает быстрее, чем в первый раз. Он ещё какое-то время сидит так — скрючившись на неудобной табуретке, слыша в голове чужой голос, но уже не издавая звуков. В голове в вакууме плавают обрывки Антоновых фраз и собственные оглушающие выводы. Арсений садится ровно. Антон влюбился в то, каким он был с ним перед камерой. Эта мысль ударила по нему так сильно, что он не был способен ни на что, — хотелось, чтобы Антон сказал, что Арс неверно всё понял, но ещё хотелось, чтобы Шастун ушёл и никогда-никогда-никогда не возвращался и не раскурочивал внутренности снова. Арсений так давно с этим живёт, что абсолютно принял нездоровость своих чувств, — каждый раз собирался к психологу, но всё время откладывал, и стоило уже признать, что ему стало нравиться это ощущение. Проблемой было то, что они регулярно взаимодействовали, и Арсений бы похоронил эту влюблённость на личном сердечном кладбище, но то, как Антон вёл себя перед зрителями, все эти жесты, слова, взгляды — всё это цепляло даже спустя время. Арсений изо всех сил убеждал себя, что привык, что успокоился. Но — ни черта. С кристальной ясностью он сейчас смотрит на самого себя — он довёл до того, что Шастун влюбился в то, как Арсений его любит. Влюбился в его любовь. Арсу хочется смеяться до хрипа — господи, какие же они оба переломанные и побитые, уму непостижимо. Один страдает ради страдания, второй нашёл комфортное в чужом к нему отношении, даже не задумываясь, как больно этим сделал. И сейчас Арсений даже не нашёл в себе сил объяснить, почему выгнал Антона. Не по-взрослому, глупо, импульсивно — но в ту секунду между ними в сознании Арса выросла огромная стена, и он просто не смог позволить себе показать истерику Антону. Не теперь. Арсений поднимается — кухня немного плывёт перед глазами, но он всё же цепляется взглядом за оставленный на столе недопитый Антоном чай, берёт эту полупустую кружку и садится на подоконник, стараясь не высматривать внизу никого, похожего на Шаста. Рядом совсем на холодильнике лежит пачка сигарет, которую Арс машинально туда кинул, когда по приезде нашёл её в кармане. Он дотягивается до неё, выбивает сигарету и закуривает, ощущая дрожь в пальцах. Эта ночь, кажется, будет долгой.

***

Антон бесцельно шатается по Питеру пару часов, ноги начинают гудеть, когда он добирается внезапно до нужного отеля, в котором успел забронировать номер, пока ехал из Москвы. Он останавливается у входа, садится на нешироких ступеньках и закуривает, доставая телефон. Арсений трубку не возьмёт, да и Антон не знает, что ему говорить, хотя до ужаса хочется услышать его голос, просто услышать, что он снова может смеяться — что Антон не сломал в нём окончательно что-то важное. Эта мысль звучит ужасно эгоистично и пафосно, и Антон фыркает, бездумно листая книгу контактов. Имена разные попадаются на глаза, он на них не задерживается, думает о другом. Может, Макару позвонить? Тот же знает его как облупленного, всегда помогал, всегда вытаскивал. Антон не представляет себе разговор с Макаром об Арсении, как ни пытается. Зато в это время набирает Димку, даже не задаваясь вопросом зачем, — ощущается какая-то необходимость, которую он объясняет банальным «не понимаю, чё делать». Тот снимает трубку не сразу, Антон сидит, разглядывая асфальт под ногами, пока ждёт, что тот ещё пробурчит что-то в сторону. Фонарь над головой создаёт причудливые тени от перил. — Что-то случилось, Тох? Антон не спрашивает, с чего тот решил, что случилось, — и без того понятно. Он не из тех людей, кто по любому поводу звонит, он чаще пишет в мессенджере, даже не ждёт мгновенного ответа. — Я, кажется, Арса проебал, Дим. Совсем проебал, судя по тому, как он меня из дома выставил, — Антон слушает озадаченное молчание несколько секунд, а потом негромкий голос. — Так Арс же вчера в Питер умотал, разве нет? — Да. — А, — слышится щелчок зажигалки. — А ты? — И я в Питере, — Дима молчит, и Антон его понимает: он бы тоже не знал, что сказать, да и что тут скажешь. — За ним поехал? И его прорывает. Антон говорит, захлёбываясь в словах, — оказывается, если долго молчать и думать, то когда начинаешь, не можешь остановиться. Димка не перебивает, только задаёт пару уточняющих вопросов — хотя Антон всё равно рассказывает всё и сразу. Молчать уже не получается, похуй, как воспримут, — Антону в груди тесно. Дима молчит в трубку подозрительно долго, словно оценивает, стоит ли высказать всё, что он думает, или пожалеть Антоновы уши. Тот даже подбирается — он такое молчание от друга слышал только, когда совсем пиздюком по нынешним своим меркам был. Он тогда свою девушку сильно так обидел — сейчас стыдно даже вспоминать, — и Дима в тот раз вот так же помолчал, а потом ограничился парой фраз, но это было чем-то настолько встряхнувшим Антона, что он помнил до сих пор. Сейчас же Дима задумчиво закуривает — это слышно в тишине на другом конце провода. Шаст не знает, куда себя деть, стоя у входа в отель. Вроде высказался, пришёл за советом — или за посылом нахуй, бывало по-разному, — а внутри всё выворачивается, потому что такое Димкино молчание ни черта хорошего не сулит, на самом деле. А вот головную боль и какой-нибудь в будущем несильный синяк в малозаметном месте — да. Антон себя не обманывает, он знает, что друг может и подзатыльник отвесить и по-серьёзному втащить в случае чего, — сколько бы они ни прошли вместе, какого бы уровня доверия ни достигли, если разговоры не помогают, приходится искать другие способы донесения информации. Но Дима всё молчит, курит, а Шаст кутается в ворот куртки, всё больше уходя в свои мысли. Ситуация с Арсением всё ещё из разряда «пиздец блять», и как всё исправлять, Антон не имеет ни малейшего понятия — начинает сам на себя злиться, потому что опять спизданул прежде, чем подумал, а Арса сдетонировало. Постепенно злость на свои слова и действия переплавляется в злость на саму ситуацию, на Арсения — хотя последний не виноват ни в чём от слова «совсем», и голова Антона это понимает, а эмоции скачут от стенок где-то внутри, точно попрыгунчики, окрашиваясь на лету в разные цвета. В радужные, нелепо думается Антону, когда он слышит тяжёлый вздох в трубке. Антон замечает, что сигареты осталось на пару тяг всего. — Во-первых, это не то, что я хотел бы знать, — Шаст вздрагивает от усталого голоса и действительно начинает жалеть, что позвонил. — Мне с вами обоими работать, а ты меня втянул сейчас в ваши личные отношения, к которым я сам не имею ни малейшей привязки, — и не должен вообще-то иметь. Поэтому никаких советов я давать не буду — это не моё дело. А вот высказать мнение я могу. Но и ты знай, что от Арса я скрывать наш разговор в случае чего не стану, — спросит, значит отвечу. Во-вторых, ты мне друг. Конкретно сейчас ты мудак, но всё же друг, и если ты пришёл за ободряющими речами, то лучше бросай трубку. Антон сглатывает, прикрывая глаза. Он, конечно же, не ждал ничего хорошего — знал, что Димка не из тех друзей, которые всегда на твоей стороне даже, если ты творишь хуйню. Просто потому, что если ты творишь хуйню, то имей смелость не рассчитывать, что кто-то за тебя в неё тоже вляпается, — а быть согласным терпеть абсолютно всё невозможно. — Дим, я не прошу быть на моей стороне, — Шаст приваливается виском к перилам. — Я запутался и заебался, и всё, чего хочется, это напиться и к Арсу, но Арс меня даже трезвым не пустит. — Антох, ты мудак и долбоёб, но зачем ты ко мне пришёл? — Антон даже открывает рот от этих слов, но Дима продолжает. — Чтобы я это сказал? Я сказал. Могу ещё кое-чего сказать. Чего ты хочешь? Не от меня, а от ситуации в целом. Антон утыкается взглядом в подошву кроссовок — мыслей куча и ни одной, а Поз звучит так, словно Антон не просто мудак, а беспросветная мразота, и Дима будто бы разочарован вообще в том, что он оказался вот таким. А Позов всё слушает, делает последнюю затяжку и бросает бычок в урну, что-то тихо бормоча в ответ на позвавший его Катин голос. Чего Антон хочет? Хочет, чтобы ныть в груди перестало. А ещё чтобы Арсений не смотрел так, как посмотрел, когда выпроваживал за дверь. От воспоминаний Антон даже вздрогнул, настолько пробирающим был чужой взгляд. — Хочу... Хочу, чтобы он был со мной. Шаст произносит это совсем глухо, потому что, чёрт, говорить такое отчего-то смущает, он сам не может понять — слова кажутся совсем детскими, хотя и искренними. Становится неловко — хочется спрятаться, съёжиться в незаметную точку, но вместе с тем хочется разобраться и вернуть того Арсения, в которого он влюбился. Поз хмыкает. — Ты хочешь, чтобы он был с тобой или чтобы у тебя был безлимитный и постоянный доступ к его щенячьим преданным взглядам в твою сторону? — он вроде говорит ровно, но Антон чувствует холодок. Вопрос огорошивает. Антон действительно не знает, что ответить, смотрит в пространство, а в голове крутятся все эти бесконечные переглядки, поцелуи, касания. Так Арс касался его, когда играл любовь. Не играл, поправляет Антона его сознание. Шаст пальцами стискивает виски — их начинает сдавливать тянущей болью. Дима молчит, но Антон задвигает на край сознания эту мысль — внутри черепной коробки вертятся вопросы и сомнения, они патокой обволакивают голову. — Можешь не отвечать, — голос Позова Шаст слушает, но глаз не поднимает. — Потому что, Антох, если второй вариант, то я рад, что Арс тебя выгнал, и надеюсь, не пустит настолько близко, чтобы мы его потеряли. Дима ждёт пару секунд, а потом просто отключается, оставляя его одного. Антон вытаскивает очередную сигарету из пачки и прикуривает. Хотел же в себе разобраться — пожалуйста, сиди и разбирайся. Ветер забирается под ветровку — ночами прохладно, несмотря на дневные +20, — а чёлку треплет порывами, и он откидывает её привычным движением. Фонарь над головой гудит ровным светом, и Антон только теперь, концентрируясь, замечает этот звук — просто фон, не больше, уютный мрак и ощущение одиночества. Антон не дурак — был бы дураком, не смог бы в шоу играть, — он понимает, что перед камерой все другие, он сам играл, целуя Арса, касаясь его, привлекая к себе для объятий. По крайней мере, Шаст был очень твёрдо уверен в том, что он играл. Ведь не было ни пресловутых бабочек, ни сжигающего желания, ни попыток притереться ближе вне зрительского внимания — Антон за собой не замечал ничего из того, что приписывают тем, кто искренне дарит любовь близкому человеку. Он и не испытывал ничего подобного никогда — очень вовремя подоспели воспоминания обо всех девушках и парнях, с которыми он знакомился или встречался. Ни о ком из них он не думал 25/8, как требовали от влюблённости сериалы, фильмы и книжки. Значит ли это, что он никогда никого не любил? Антон оглядывает улицу. Голова ощущается чугунной, а мысли копошатся в ней, перебивая друг друга, — стоит идти поспать, а то Антон знает себя слишком хорошо, его способность к рефлексии может зацепить его настолько, что он прошатается по городу до утра. Поднимаясь в номер, он думает о том, что наладить контакт с Арсом ему так или иначе придётся, а без разговора этого попросту не получится. Сразу вспоминаются безумные почти дни, когда он сутками анализировал свои слова и действия, чтобы сложить их в подобие объяснения, вплетал туда извинения, но когда начинал это произносить, срывался, не удерживал эмоций и выплёскивал ещё больше негатива — возвращаться к такому совершенно не хочется, даже если такая перспектива грозит ему с одним только Арсом, а не со всеми сразу, как было тогда. Антон слишком ценит то, к чему они вчетвером пришли за эти несколько лет, — дело даже не в том, что будет глупо так всё разрушить, просто он понимает, видит же, что по Арсению словно катком проехались. И внутри тихонько что-то звенит и постанывает от понимания, что это сделал Антон своими же руками. Поэтому он ползёт в номер мимо сонной девушки за стойкой регистрации — та едва поднимает голову, но, увидев его, возвращается к каким-то бумагам — валится на кровать, не включая свет, уже лёжа стаскивает с себя одежду, бросает её тут же на пол, не заботясь о сохранности, и прямо так, в одних трусах, заворачивается в одеяло. Глаза закрываются, а размышления всё бьются в голове, и утро, очевидно, будет трудным. Антон засыпает с последней промелькнувшей мыслью — ляжет ли сегодня спать Арсений.

***

У Арсения утро проходит на редкость скверно — что, впрочем, не удивительно. Телефон трещит будильником, который он забыл отключить, где-то в комнате, а он сам обнаруживает себя закаменевшим всё на том же подоконнике. Рядом с его бедром стоит кружка с плавающими в остатках чая бычками сигарет — пачка лежит рядом почти пустая, он всё же вовремя одумался вчера и решил не гробить лёгкие за один вечер. Тело ноет всё — поясница, шея, голова, ноги, плечи. От окна веет холодом, и щека, которой он к нему прижимался, неприятно немеет, а свет в утренней темноте режет глаза. Арсений поднимается, разминает всё тело, стараясь разогнать кровь и избавиться от тянущей боли, — вечером корпоратив, надо ещё на финалочку согласовать программу, хотя всё уже триста раз проверено, и выезжать на саунд-чек надо будет пораньше. Он бросает взгляд на часы на полке — шесть утра. Телефон снова захлёбывается мелодией, от которой уже тошнит, и Арсений, погасив свет в кухне, тащится туда, чтобы его выключить и поспать ещё хоть несколько часов. Ранние подъёмы — это очень полезно, но Арсений всё же считает, что эмоциональная встряска нивелирует всю пользу от ранних подъёмов, — а ему ещё людей сегодня веселить. Именно поэтому он с чистой совестью переставляет будильник и падает в кровать, стащив покрывало прямо на пол, — никто к нему не придёт, так что похуй на аккуратность. Он вообще, кажется, заправляет кровать только, если в планах есть чей-то визит или маячит перспектива долгого отсутствия. Второе пробуждение даётся ещё тяжелее первого, и Арсений уже жалеет, что решил заработать денег и согласился на чёртов корпорат. Он любит их вести, безумно, но конкретно сегодня не хочется видеть никого, а тем более проявлять инициативу среди толпы работников нет никакого желания. Он тащится в ванную, избегая пока смотреть на своё отражение, но краем глаза всё же ловит свой помятый вид и ужасается. На корпоратив не то чтобы требуют идеальную выбритость и телевизионный вид, но всё-таки презентабельным надо быть, а потому он со вздохом принимается за приведение себя в более-менее человеческое состояние. Он изо всех сил сосредотачивается на простых действиях, игнорируя ноющее ощущение в груди и красные глаза, напоминающие о случившемся. Если он снова начнёт думать, то пустит по пизде чужой праздник, а он не имеет на это права. Возвращаясь в комнату, Арс с тоской глядит на незаправленную кровать — ощущение, словно он в школу собирается, куда так не хочется, да и нужным уже не кажется, а вот поспать очень манит. Когда он выбегает из дома, направляясь к своей машине, то замечает на скамейке прямо рядом с парадной ссутулившуюся знакомую фигуру — сердце падает, делает кульбит и начинает биться в три раза быстрее. Арсений глубоко вдыхает, надеясь успокоить внезапную аритмию, а потому совсем не замечает, как фигура поднимается и быстрым шагом, точно боясь, что он сбежит, направляется к нему. Арсений думает, что сбежать было бы круто, но слишком по-детски — бегать от проблем он и без этого умеет охуительно. Антон не подходит слишком близко, останавливается в паре метров, пока Арсений осматривает машину на предмет внезапностей, проверяет всё, в чём сам шарит, надеясь ,что ничего по дороге не отвалится. Шаст всё топчется рядом и выглядит не менее побитым, чем Арсений пару часов назад, так что его даже становится немного жаль. — Не говори мне, что ты всю ночь там сидел, — Арс старается держать голос ровным, не дать ему сорваться, и это получается, за что он мысленно вручает себе маленького Оскара. — Нет, — голос у Антона хриплый, отчего у Арсения мурашки бегут по коже, но он не выдаёт этого, садится в машину, пока не захлопывая дверь, проверяет дворники. — Нет, Арс, не здесь. Но вообще я... — Я не хотел тебя видеть, — напоминает Арсений буднично, замечая краем глаза, что Антон застывает на месте, переставая трясти браслетами. — Я... — Антон сглатывает шумно, дёргается немного. — Я помню, да... Но, знаешь, я подумал, нам же... Нам же работать и вообще. Надо, наверное, поговорить. А, Арс? Голос у Антона робкий совсем — Арсений его таким уже года четыре не слышал. От этого что-то начинает тянуть в груди — Арсений себя не понимает. Он Антона любит, правда искренне любит, как может любить, но сейчас Антон сделал ему так больно, что внутри всё переворачивается от желания сделать больно в ответ, смотреть, как тот мучается. А потом просить прощения, долго и горько. И это так неправильно, как это только может быть неправильным. Арсений прислоняется лбом к рулю, закрывая глаза. Вообще Антон, конечно, прав — им бы поговорить нормально, только Арс без понятия, что говорить. Если бы он знал, чего он хочет от разговора, он бы начал его, но он не уверен. Он хочет продолжать играть с Антоном пару — и не хочет этого в равной степени, потому что больно, особенно теперь. Он хочет закончить всё раз и навсегда, даже не видеть больше Антона, уйти к чертям из шоу, плевать, что у него проектов не то чтобы много, — и думает, что не сможет совсем Антона не видеть. — Чёртов замкнутый круг, — Арсений произносит это едва-едва шёпотом, а потом выпрямляется, захлопывая дверь и оставляя открытым окно. — Как придумаешь, что сказать, приходи. Вернусь поздно, можешь сегодня не ждать. И уезжает, так и не взглянув на Антона ни разу. Внутри скребутся кошки, чиркают по лёгким, а в горле сушит. Правильно он сделал? Кажется, да. А почему тогда всё равно больно? У Арса есть примерно полчаса на то, чтобы собраться с мыслями, а потом ещё час, чтобы совсем избавиться от ненужных, — потом подъедут гости, начнётся праздник, и надо будет светить улыбкой и подтанцовывать, чтобы никто не понял, насколько у него всё плохо в жизни. Ощущение, что он двигается в какой-то вязкой жидкости, словно воздух резко загустел, и приходится через него продираться. Арсений не уверен, это он тонет в мыслях или в Шастуне, но ему одинаково сильно не нравятся оба варианта, так что он по дороге забегает за кофе, надеясь разогнать дымку в голове. Получается в целом неплохо — к началу корпората он уже весел и трезв, сверяется с программой и проверяет в последний раз микрофон, выходит к гостям. В голове ни одной посторонней мысли — годы работы всё же берут верх над эмоциональным фоном, и он привычно уже носится между людьми, запрыгивает на широкий подоконник в концертном зале, в перерыве принимает от кого-то цветы и весь вечер таскает большой букет в руках, хотя тот немного мешается. Привычная, но не опостылевшая работа затягивает, и поздно вечером Арсений садится за руль, ощущая приятную усталость. Тишина салона не оглушает только потому, что он успел постоять на улице, — после шумного зала вечернее спокойствие кажется немного неестественным. Арс бросает взгляд на лежащий на пассажирском букет, пока заводит машину, — он нечасто привозит домой цветы, причём даже не потому, что их не дарят. Им вручают иногда цветы после концертов, но, как правило, они не доезжают до дома, не стоят в вазе и не радуют глаз по утрам. Сегодня хочется быть сентиментальным — девушка, что его вручила, даже не стала просить автограф или фотографию, только пожала руку и спросила, можно ли его обнять. Выезжая на широкую пустую улицу, Арсений думает о том, почему вообще разрешил чужому человеку нарушить личное пространство. Не то чтобы это было очень важным, но пока мысли не перестроились на собственную жизнь, Арсений цепляется за эмоции от вечера — иначе придётся думать о Шастуне и о том, что со всеми этими отношениями делать. В подростковом возрасте, когда Арсу начинал кто-то нравиться, он сначала какое-то время наблюдал, затем предпринимал попытки поговорить, а затем задавал себе вопрос: так ли хочется этих отношений? Практически всегда он приходил к выводу, что — нет, не хочется. Потому что трата времени, потому что не одобрят родители, потому что это будет ненадолго. Арсений смотрел на ровесников в средней и старшей школе, когда те начинали встречаться, и не понимал, зачем они это делают. Парочки выглядели до ужасного сахарными и неправдоподобными — они сходились и расходились по десять раз за неделю, и Арс думал, что такие эмоциональные качели для него слишком сложное развлечение. В театральном стало как-то совсем не до отношений — даже если к нему проявляли интерес, Арсений в большинстве случаев соглашался встретиться пару раз, возможно, потрахаться, а потом разойтись. Кого-то это не устраивало, кто-то именно этого и искал. Алёна в своё время стала исключением из целого перечня правил — и нет, Арсений всё равно об этом не жалеет. Когда-то очень-очень давно он решил, что отношения это сложно, — и в целом всегда видел, что прав, потому что пока его коллеги занимались семьёй, парнями или девушками, он работал над собой, чтобы «попасть в телевизор». Ну, попал, хули — голос в голове подозрительно напоминает голос Антона, — а теперь сидишь в машине, не решаясь подняться в квартиру, потому что боишься, что по дороге встретишь свою несчастную треклятую влюблённость, которую уже хочется не столько поцеловать, сколько отпиздить. Арсений этого боится тоже — что его любовь перерастёт в неприязнь и раздражение по отношению к Антону, что он будет на всё огрызаться и этим оттолкнёт Шаста ещё сильнее. А ведь Антон в его чувствах не виноват — он не заслуживает такого обращения. Мысли снова возвращаются ко вчерашнему разговору, во рту становится горько. Зачем Антон утром приходил? Что собирался говорить? Арсений раздражённо выдыхает и, подхватывая цветы, выходит из машины. На улице ветра нет совсем, что для Питера даже странно, но температура заставляет вздрогнуть всем телом. Людей вокруг нет тоже — почти два часа ночи, ещё бы тут были желающие пошататься, кроме алкашей. Арсений направляется к парадной, вытаскивая на ходу телефон, но останавливается у скамейки, кладёт на неё букет и закуривает. Антон вчера говорил так уверенно и с такой надеждой... Не было похоже, что он хочет поиздеваться или воспользоваться ситуацией, он скорее просто запутался. Арсений фыркает вслух, но затягивается так, что пробирает. Запутался Антон, а разгребать Арсу — и ведь так не хочется, что хоть волком вой. Хочется забить, подождать, пока нормализуется, пока устаканится собственное состояние. Однако Арс вчера выгнал Антона из квартиры, не объяснив ничего, — имел право, возражает сознание. Нет, думается Арсению, что бы Антон ни наговорил вчера, им надо поговорить, потому что иначе они работать не смогут вовсе. Арс понимает, что имеет право злиться, но рушить отношения с Антоном совсем не хочет — и чувствует себя маленьким ребёнком, которого отфутболивают туда-сюда, а он не понимает, как действовать. Арсений делает последнюю затяжку, глядя на контакт Антона, — писать в мессенджерах кажется слишком лёгким способом, такие разговоры надо вести иначе. К тому же, Арс не хочет потом смотреть на их переписку и мысленно анализировать каждый свой чих. Он наконец нажимает на звонок. Гудки идут совсем недолго, словно Антон ждал — Арсений даже корит себя несколько мгновений, когда вспоминает о времени, но голос у Антона взволнованный и совсем не обиженный. Арсений хмурится. — Арс? — а ещё голос у Антона подскакивает, когда он кричит или волнуется. — Ты... Что-то случилось? — Долго ты будешь в Питере? — Арсений задерживает дыхание, но добавляет: — Или ты уже уехал? Это было бы закономерно — Арсений же просил приходить, когда Антон будет знать, что сказать. Однако тот издаёт странный смеющийся звук, словно не верит, что Арс спрашивает о таком, но всё же, выровняв голос, отвечает. — Не уехал, — Антон делает паузу, и по интонации Арсений слышит, что он хочет что-то добавить. — Арс, я не уеду, пока мы не поговорим. Арсений вздыхает и присаживается на лавку, запрокидывая голову. Не уедет... Почему? Арс бы предположил, потому что скоро тур, а им играть влюблёнышей. А ещё предположил бы, что Антону невтерпёж всё выяснить, потому что быть в неведении сложно и страшно. Или что Шаст хочет попытаться убедить его в своей искренней и честной любви — любви в картинку, а не в человека. Всё это режет внутренности, но Арсений молчит, разглядывая тёмное небо. — Хочешь поговорить сейчас? — он снова закуривает, подмечая, что осталась одна сигарета в Антоновой пачке. — Ты имеешь в виду по телефону или...? — Антон не договаривает и в целом звучит неуверенно, а ещё Арсений замечает эхо. — Можно по телефону. Он малодушно думает, что в случае чего можно будет бросить трубку, хотя Антон наверняка тогда точно примчится к нему лично. Арсений чертыхается, понимая, что опять ищет поводы слинять, лишь бы не говорить о том, что ест его изнутри уже несколько лет. И ведь причин нету — он просто не хочет, а это самая ёбаная ситуация для их исходных данных. Антон на другом конце провода вздыхает, но не противится, и Арсений собирается с мыслями. Шаст тишину не прерывает, словно ждёт — а может, тоже думает, что сказать. — Хочешь знать, почему я тебя вчера выгнал? — Арсений спрашивает спокойно, буднично, не зная, пришёл Антон к какому-то выводу сам или нет. — Решил, что я хочу воспользоваться ситуацией? — интонация вопросительная, и Арс кусает губы. — И это тоже, но скорее нет, чем да, — он садится ровнее, выкидывает бычок в урну. — Антон, я... — Дима сказал, ты прав, — Шаст выпаливает это прежде, чем Арсений успевает закончить фразу, и несколько секунд уходит на осознание услышанного, а потом в груди поднимается раздражение. — Ты звонил Позову? — Арсений спрашивает холодно, стараясь держать эмоции. — Да, — спокойный ответ шатает нервы ещё сильнее. — Потому что я запутался и не знал, что сделал не так и что делать дальше. — Антон, наши отношения его не касаются, ты это понимаешь? — Понимаю. А ещё понимаю, что в одиночку не вывезу, — Антон говорит совсем негромко, но твёрдо, и Арсений пытается унять внутреннее негодование. — Меня шатает, Арс. Шатает уже несколько месяцев, я не понимаю, что происходит, а когда мне показалось, что я понял, ты чётко дал понять, что это всё хуйня, и я не прав. — Месяцев — не лет, — замечает Арсений, сам прекрасно понимая, какую хрень несёт. Антон молчит несколько секунд. — Да, не лет. Я не такой сильный, как ты, не умею так держать всё внутри. — И не надо. Он позволяет эмоции пробраться в голос, потому что, чёрт, надо быть честным, он не хотел бы, чтобы Антон переживал подобное. А Антон опять замолкает — возникает ощущение, что они могут сказать слишком много и потому по-тупому абсолютно не знают, что сказать. Арсений берёт в руки букет, рассматривает при свете уличного фонаря. Цветы красивые, хотя и вряд ли проживут у него долго. В трубке раздаётся раздосадованный вздох, и Арсений дёргается — обёртка букета шуршит слишком громко в тишине двора, а Арс почти уже забыл, с чего они начали разговор и что он хотел сказать. — Арс, поднимайся уже, давай нормально поговорим. — Ты здесь? — Арсений поднимает голову на окна дома, хотя, очевидно, что ничего не увидит, а Антон сдавленно хихикает. — Ты правда думал, что я просто уеду? — Да. — Дурак. Арсений на самом деле так думал, потому что Антона тут ничего не держит, — отшили, верно, значит, можно подождать и попытать удачу, когда Арс успокоится. Это была бы логичная тактика, а не являться третий раз туда, откуда его дважды уже выгнали, — Арсению даже становится совестно, он медленно поднимается по лестнице, едва касается свободной рукой перил. На втором пролёте сидит Антон — на табуретке, прямо у цветов, привалившись спиной к стене. Шастун выглядит тут анахронизмом, Арсений замирает на предпоследней ступеньке, смотрит — лампочка между этажами жёлтая, свет ложится резкими тенями, выделяет скулы и прячет глаза. Антон тоже смотрит — не двигается, сканирует, а потом вдруг опускает голову, отводя взгляд. Арс сглатывает, подходя наконец ближе, поддаётся какому-то секундному желанию и немного зарывается пальцами в отросшие светлые пряди — Антон ощутимо вздрагивает, но головы не поднимает, будто ждёт, что его ударят. Арсений хмурится и гонит прочь эти мысли, поднимая Антонову голову за подбородок и оглаживая его щетинистую щёку. — Пойдём. Он разворачивается и шагает к себе на этаж, доставая ключи. Ситуация сюрреалистичная, Арсу кажется, что он сходит с ума, потому что ощущение вязкости воздуха возвращается, он разувается и идёт искать вазу, пока Антон щёлкает задвижкой на двери. Всё повторяется — Антон опять сидит у окна, Арсений опять ставит чайник. Они словно бегают по кругу, как цирковые белки, — хотя, пожалуй, недалеко от правды — и никак не могут этот круг разорвать. Арсений остаётся стоять у рабочего стола, смотрит на Антона, но в этот раз, когда щёлкает чайник, не тянется разливать по кружкам кипяток. Арсений почему-то уверен, что этот разговор всё закончит, — внутренняя уверенность, граничащая с обречённостью, которая душит, но в то же время даёт наконец дышать. Арсений думает о том, что, если сейчас они всё закончат, он сможет, возможно, с чистым сердцем попытаться переключить внимание на что-то другое. Возможно, на кого-то другого. Арс отдаёт себе отчёт в том, что дальше такой нервотрёпки тупо не вынесет, а потому хочется поскорее всё закончить — мозгу кажется вполне рациональным решением оборвать все связи, лишь бы больше не чувствовать ледяную плиту на грудной клетке. Антон выглядит как человек, который ещё долго будет собираться с мыслями, поэтому Арсений прикрывает глаза и начинает. — Ты помнишь, что ты сказал мне вчера? — он откидывает голову, упираясь затылком в навесной кухонный шкафчик и ждёт ответа. — Помню, — Антон отзывается через паузу, Арсений ощущает на себе его взгляд. — И всё же не понимаешь, чем сделал мне больно, да? Антон гулко сглатывает, в тишине кухни Арсений слышит даже это, но помогать Шасту с восприятием произошедшего не собирается. Нет, Арс даст информацию, а как её укладывать в голове, Антон должен решить сам. В чём Арсений точно уверен, так это в том, что Антон с ним не останется, — а значит, терять ему по сути нечего. Вспоминается Арсова собственная мысль о том, что они с Антоном смогут всё пережить, если обсудят, — не просто же так они строили до этого доверительные дружеские отношения. Они смогут пережить, это правда, смогут работать. Но быть вместе с ним при таком раскладе Арс не сможет — не в том случае, если Антон вчера говорил правду. — Я понимаю, что хочу видеть тебя рядом, — Антон говорит медленно, подбирает слова, а Арс невесело усмехается, не открывая глаз. — Нет, Антошка, не-ет, — он так и не смотрит на Антона и всё ещё улыбается. — Ты хочешь видеть рядом с собой не меня, а ту картинку, на которую залипал каждое интервью. — Ты не можешь знать этого наверняка, — Шаст хмурится и немного повышает голос, Арсений морщится. Он опускает голову — ему это даётся почти спокойно, тело не дёргается, точно в плохом слоу-мо из девяностых, где не хватает кадров. Смотрит наконец на Антона и думает, что прямо сейчас перед ним, считай, тот же парень, который два года назад соглашался на Стасову авантюру с фиктивными отношениями. Тот же взгляд, те же движения — Арсений делает глубокий вдох и выдыхает, прикрывая глаза. Смотреть на такого Антона сложно — Арс в такого Антона когда-то влюбился. А сейчас мечется между мыслями, не зная, стоит ли Антона прогнать, стоит ли выслушать и поверить, или лучше выслушать, но оставить отношения только рабочими, а может, позвонить Шеминову и сказать, что он заебался играть реальные чувства на камеру? Арсений не знает, как будет правильно, как будет лучше — для него и для Антона. Хотя, по правде говоря, он всё чаще ловит себя на том, что очень долго думал только об Антоновом комфорте, а о своём не думал совсем, — и эти мысли тянутся усталыми нитями через сознание, потому что всё чаще он ощущает, что не вывозит. Наверное, рано или поздно это бы произошло — он бы устал от собственных чувств и эмоций и попросту закрылся бы, — а пока он как Уд из «Доктора Кто» держит всё безумно дорогое и важное на раскрытой ладони, пока Антон ходит туда-сюда мимо, будто даже не замечает. Да он и не замечал, боже, он и не замечал, потому что говорить о таком надо словами через рот, а не смотреть проникновенным взглядом и надеяться, что человек всё поймёт без слов. Без слов не бывает хороших отношений, а Арсений только теперь осознаёт, что всё это время убеждал себя ни на что не надеяться, убедил даже — а оказалось сейчас, что всё же надеялся, хотел, чтобы Антон заметил. По-идиотски вышло, Арс не отрицает. А сейчас Шаст сидит тут, напротив него, в его квартире в Питере, ждёт чего-то. Наверное, ждёт Арсова решения — а у Арсения решений нет, он болтается среди мыслей, тонет в них, пытаясь размотать клубок и найти ответ. Закономерным ответом, пожалуй, будет сказать сейчас, что с него хватит, сказать, что Антон себе эту влюблённость придумал, — и наплевать на обесценивание чужих эмоций, потому что свои бы контролировать научиться. Но Арсений себя останавливает, снова смотрит на Антона и снова усмехается. — Я могу это знать, потому что это всё со вчерашних твоих слов, Шаст. Это ты вчера мне яростно задвигал о том, что и когда увидел, где и как рассмотрел. Конечно, быть объектом чужой влюблённости, может, и прикольно, но, поверь, ты ещё в этом разочаруешься. Хотя, по правде, должен был уже — вот тут ты меня, конечно, удивил. — Арс, я не пытаюсь тебе врать или делать больно, — голос у Антона тихий совсем, а глаза такие огромные, что Арсению действительно сложно удержаться и не подойти, — зато Антон поднимается и подходит к нему, не очень близко, но ощутимо нервирующе. — Правда, это последнее, чего бы мне хотелось. — Ну, поздравляю, проебался, — Арсений нервничает, и Антон это видит, и Арс знает, что тот видит — это бесит втройне. — Проебался, да, — Шаст кивает, но ближе не подходит, хотя Арсений и так вжимается поясницей в стол. — И очень хотел бы исправить хоть что-то. Ты сказал приходить, когда я придумаю, что сказать... — Оу, нет, не стоит, Шаст, — Арсений поднимает руки в защитном жесте и опускает голову, смеётся абсолютно неестественно. — Знаю эту песню, щас начнётся о том, как ты меня любишь и жить не можешь. К чертям это всё, либо заткнись, либо выметайся. Я тоже живой человек. Антон застывает, не двигается, дышит совсем поверхностно, и Арсений, разглядывая его, уже жалеет о своих словах. Внутри пробивается едкая мысль, что если бы Антон смог его убедить в своих чувствах, то всё было бы хорошо. Арсений заталкивает это поглубже, поджимая губы и складывая руки на груди. Он действительно боится, что не вывезет этих эмоций, а Антон просто стоит и смотрит некоторое время. — Арс, я могу подойти ближе? Вопрос огорошивает настолько, что Арсений пару раз растерянно моргает, а потом автоматически кивает, тут же оказываясь слишком близко к Антону. Тот только подходит, даже не касается, не загоняет в ловушку, не опирается руками о стол — просто стоит так близко, что чувствуется практически выветрившийся запах туалетной воды, перекрываемый потом, запахом сигарет и какого-то соуса. Сердце у Арса колотится в грудной клетке непозволительно быстро, он старается дышать ровно, чтобы его успокоить, но с каждым вдохом Антонов запах наполняет лёгкие, и становится как будто бы только хуже. Антон аккуратно лишь кончиками пальцев приподнимает его подбородок, заглядывая в глаза. — Арс, я понял, что проебался — и чуть не проебал тебя. Причём проебался дважды: сначала, когда не разобрался в себе, а потом когда вывалил всё это на тебя, причём в неверных формулировках. — Хочешь сказать, вчера ты просто так мне тут заявил, что влюбился? — внутри растекается холодная горечь, Арсений стискивает зубы, думая, что надо завязывать с какими-либо отношениями, кроме деловых. — Нет, Арс, — голос Антона звучит мягко и успокаивающе, так нежно, что Арсений, кажется, задыхается. — Я сказал правду. Только вывернул всё так, что обидел тебя и не донёс верную мысль. Арсений сглатывает и смотрит в окно поверх Шастова плеча. Тот не возражает больше, не трогает, только говорит, пока у Арса внутри что-то рвётся и лопается с оглушительным треском. — Я действительно никогда не задумывался, как отношусь к тебе, — ты всегда был просто рядом, поблизости, на расстоянии ладони. Было круто осознавать, что человек, которым я восхищаюсь, находится близко и даже не возражает, когда я прикасаюсь. Я же пиздец тактильный, и это всегда всех бесит — а ты не бесился. А ещё ты тянулся сам — и это вышибало мозги, Арс. Но больше всего было другое. Все эти люди, которые про нас пишут, которые обсуждают, как мы друг на друга смотрим и друг про друга говорим. Я смотрел на это и думал о твоих словах, ну, помнишь, о том, что любовь не сыграешь, что не поверят. Ты же как-то так тогда выразился. Сказал, что не будет идиотов, которые поверят. И я крутил эти слова в голове, думал, почему же тогда — верят. Верят тебе, Арс — и это восхищало тоже, я думал, какой ты, должно быть, крутой актёр, раз тебе верят даже в этом. — Ну, теперь-то знаешь, что не крутой, — Арс фыркает, но не поворачивается, пока Антон не касается его щеки пальцами. — Не-ет, Арс, — Антон смотрит так, что Арсению становится тяжело дышать. — Я же видел, как ты играешь, как что-то репетируешь. Но ты слышишь не то. — Антон, я уже понял, что играл за двоих, не надо ещё раз мне об этом рассказывать, — Арсений поджимает губы и хмурится, а Антон как-то совсем уж печально качает головой. — Если бы тут старался только один, нам бы не поверили, — Арсений замирает, сглатывает тугой ком в горле и хмуро смотрит Антону в глаза. — Арс, я не знаю, как разгребать то, что наворотил вчера. Правда не знаю и боюсь сделать тебе больно до безумия. Но как же сильно я хочу быть рядом с тобой, ты бы знал. Это всё звучит как потрясающий способ вывести на эмоции и заставить поверить. Арсений глубоко дышит, стараясь мыслить трезво. Трезво не получается, а получается хотеть податься вперёд, чтобы не растравливать себя таким близким, но недоступным теплом, получается вслушиваться в хрипловатый голос и хотеть поверить. — Я хочу поверить тебе, — Арсений не видит смысла скрывать, решает быть честным во всём. — Одна часть меня вопит о необходимости сейчас схватить тебя за руку и жить долго и счастливо, но уже по-настоящему вместе. Другая возражает, что это будет ровно до того момента, как ты поймёшь, что влюбился не в меня, а в моё к тебе отношение, и это быстро пройдёт. Третья требует сейчас позвонить Шеминову и сказать, что я ухожу из проекта, потому что так жить, сука, невозможно. И все они не вписываются в наши с тобой реалии. Он снова отворачивается, не в силах смотреть в чужие глаза. Арсений на самом деле чувствует, что если Антон сейчас расскажет совсем всё, что чувствует, то он сдастся, поверит — и это нервирует, потому что верить Антону сейчас будет, наверное, глупостью... А Антон вздыхает — очень тихо, почти неслышно — и тянется к Арсению. Тот не дёргается и не отстраняется, не уходит от касания — позволяет сделать шаг ближе, позволяет взять себя за плечи и уже не выглядит таким воинственным, хотя ещё хмурится. — Пожалуйста, Арс, я... Я знаю, что вообще-то о таком просить не должен, не после вчерашнего, не после того, как поздно понял. И если, — он запинается, делает глубокий вдох, кусая губу. — Если ты сейчас скажешь, что хочешь закончить эти фиктивные отношения, выставишь за дверь, то я сам позвоню Шеминову и всё скажу. Скажу, что это было обоюдное решение и что мы больше в этом не участвуем, какую бы неустойку они ни выставили. Но, Арс, я на самом деле хочу быть с тобой. Помнишь, мы когда в туре были, ты постоянно в автобусе вырубался у меня на плече? Я всё время боялся шевелиться, чтобы тебя не разбудить, а потом не понимал, почему не хочу, чтобы дорога заканчивалась. И каждый раз, когда ты душ на час занимал, когда ворчал за незакрытую дверь в ванную и валяющиеся вещи, которые я забывал убрать, когда до ночи сидел в инсте, а утром отказывался вставать. Я не понимал, пока не задумался. До всего этого я с девушкой встречался, и мы вместе жили, так я тогда ненавидел её некоторые привычки, мы из-за этого ругались всё время. А тут я возвращался в номер, и думал: «О, Арс в душе» — и мне было алмазно поебать, веришь, нет, сколько ты там проторчишь, если после этого я знал, ты уляжешься где-то рядом и заставишь смотреть какой-нибудь очередной шедевр кинематографа и будешь комментировать всё происходящее, — Антон замолкает на секунду, просто смотрит на Арсения, на то, как свет ложится на его чёлку. — Арс, я даже эти твои бесконечные рассуждения о кино и театре реально слушать хочу. Вот насколько я не шарю во всём этом, настолько меня пиздец кроет, когда ты весь такой счастливый и радостный начинаешь про свои спектакли пиздеть. Арс. Арсений сглатывает и, прикрыв глаза на мгновение, всё-таки поворачивается и смотрит на Антона. Тот больше не тараторит, не признаётся ни в чём, просто наблюдает, даже разглядывает, и Арсений дышит через раз. Такого Антона хочется обнять и не отпускать, такому Антону хочется поверить. Такого Антона кажется проще любить. — Ты понимаешь, что ещё один такой раз я не выдержу? — Арсений говорит негромко, почти шёпотом, не уточняет, не прерывается, но голос подрагивает — как и Антон рядом. — Ещё один — и мы больше никогда не вернёмся к этому разговору. Потому что я так больше не могу. — Понимаю. Антон чуть сжимает пальцы на его плечах, осторожно, на пробу тянет его чуть к себе, и Арсений не сопротивляется. Не раскрещивая рук, он утыкается носом в Антоново плечо, чувствуя на лопатках чужие ладони, а над ухом тёплое дыхание — и закрывает глаза. Тяжесть с сердца не упала, но дышать стало немного легче — Арсений всё ещё думает, правильно ли сделал, верное ли принял решение, не пожалеет ли. Жаль, что нет инструкции, думается вдруг клишированная мысль, было бы проще. Но прямо сейчас Арсений чуть поворачивает голову, касаясь носом шеи Антона, и наконец обнимает его за талию — не крепко, осторожно, словно боится обжечься. Кончиками пальцев ведёт по чужой пояснице, чуть поглаживает, обозначая взаимность. Внутри чувства бурлят и перестраиваются будто бы с места на место, он уже не ощущает ни стол позади себя, ни прохладу кухни. Только Антонов запах, который заполняет, кажется, лёгкие полностью. — Я не хочу выносить это на публику, — Арсений говорит совсем тихо, не поднимая головы от Антонова плеча. Говорить такое страшно. Он сам не понимает, почему именно страшно, Антон же не пошлёт его нахуй с такими просьбами. Но Арс неуютно жмёт плечами, сверлит взглядом точку на линолеуме, концентрируясь на чужих ладонях, поглаживающих по спине. Антон как-то странно выдыхает и издаёт булькающий звук, который проходится вибрацией по всему Арсову телу. — Нам даже врать теперь не надо, Арс, — он не отстраняет его, не пытается заглянуть в глаза, да и голос ровный, спокойный — он уже не против, просто уточняет. — Вот именно, Тох, — он вздыхает и сам поднимает голову, оставляя ладони на Антоновой талии. — Не надо врать, не надо придумывать и следовать сценарию, не надо закрывать дыры в своих словах и делать вид, что мы без ума друг от друга. В этом проблема — теперь будет видна разница. — Думаешь, нас за это осудят? — Антон улыбается мягко, практически одними глазами, поправляет чёлку Арсения и вновь обхватывает его плечи, прижимая к себе. — Вряд ли, конечно... — Арс отводит взгляд, по-кошачьи дёргает носом, слыша тихую усмешку. — Дело не в осуждении. Любовь на сцене сыграть нельзя. — Вот мы и не будем, — Антон тянется ближе, замирает на расстоянии от его лица и вопросительно смотрит в глаза. Арсений медлит, просто разглядывает зелёную радужку, размышляя. Поцеловать Антона хочется безумно, они столько раз это делали, что не сосчитать, но сейчас момент кажется слишком хрупким, чтобы рушить его резкими или пошлыми действиями. Он ищет на дне Антоновых зрачков ответы, но в чужом взгляде только мягкость и готовность отстраниться, если Арс не хочет. Арсений едва заметно кивает, и Антон оставляет аккуратный, почти целомудренный поцелуй на его губах, а затем прислоняется своим лбом к его. — Всё равно так не хочется, — Арсений пытается отыскать в голове нужные слова, чтобы объяснить, а они никак не находятся, и голос опускается до шёпота. — Хочется оставить себе, — Антон всё ещё улыбается, и Арсений, чуть отстранившись, благодарно на него глядит. — Понимаю, Арс. И обещаю не рассказывать слишком многое, если тебе от этого некомфортно. — Загадаем им шараду, — Арс коротко целует его и выпутывается из объятий, разворачиваясь к чайнику и снова щёлкая кнопкой. — Шараду? — Антон явно теряется от такой быстрой смены настроя, но руки послушно убирает, хотя далеко не отходит. — Ну да, — Арсений смотрит на него через плечо, быстро облизывает губы, а в глазах у него сомнения и настороженность. — Им же всё прям на тарелочке приносят. А тут мы со своими, знаешь, — он взмахивает рукой, обозначая что-то абстрактное, делает большие глаза и понижает голос. — Переглядками и недофлиртом. Антон улыбается, приваливается к столу рядом и тянется поправить Арсению чёлку. Смотрит так, что у Арса сбивается дыхание, а щёки неожиданно алеют — такого не было слишком давно, в конце концов, Арсений и стыд — это здания на разных улицах, которые никогда не пересекутся. Так что Шаст вскидывает брови и расплывается в широчëнной улыбке, разглядывая суетящегося Арсения. — Нам не обязательно раскрывать душу перед каждым фанатом, Арс, — он смотрит на чужой профиль и не может оторваться. — Если спросят, что-нибудь придумаем, не будем же мы с порога орать обо всём. — А ты сам хочешь? — Арс вдруг поворачивает голову, останавливается и смотрит прямо в глаза. — Рассказать? — Арсений медленно кивает, а Антон ведёт рукой по щетине. — Не хочу, чтобы кто-то лез в наши с тобой отношения, потому что они наши. — Но Димке ты позвонил, — в голове почти нет упрёка, и Антон усмехается. — Позвонил, — он кивает. — Потому что пиздецки боялся, что проебал тебя насовсем, без шансов. Но вообще я не хочу скрываться — но и кричать о нас с тобой нет желания. Хочется сохранить это в тишине, знаешь. Арсений прикусывает губу и коротко кивает, а затем тянется и легко прикладывается к Антоновым губам, тут же отстраняясь и заглядывая в холодильник. Происходящее не пройдёт для них даром, оба вымотались за это время нехило, так что восполнять душевное спокойствие придётся долго, а возвращать подорванное доверие — ещё дольше. Оба это прекрасно понимают, Антон крутит в голове возможные сценарии и пытается придумать, что сделать, чтобы предотвратить самые ужасные. Арсений делает им чай — действительно обоим, а не как обычно, сам закидываясь кофе, — и Антон думает о том, что у них в целом всё и правда может получиться. Осталось только не проебаться и не растерять то хрупкое, что они ещё могут восстановить общими силами.

***

— Ну, вот, он какой-то яркий такой, знаете, — Арс подбирает слова, пытается — господи, впервые за столько времени — не юлить совсем, подбирает словесную оболочку для ассоциаций, чтобы было понятно. — Как будто бы он... такая палитра. Кажется, вопрос был про сказку — и интервьюер смотрит на него удивлённо, улыбается. Арс старается довести мысль до нужного, объяснить — это впервые даётся с таким трудом. Обычно у него не возникает проблем с передачей ассоциаций, они в целом понятны собеседникам, но сейчас он безумно боится ошибиться. Внутренняя тревога, что не так поймут, что перевернут слова и воспримут неправильно, подтачивает, заставляет путаться в выражениях и формулировках. Неудивительно, что на него глядят с вежливым удивлением: человек с поставленной речью и хорошей дикцией внезапно путается в простых предложениях. — Вот, например, ты идёшь по дороге, видишь — лужа серая. Думаешь, как её обойти. А он взял — чик! — и раскрасил, там, не знаю, белым цветом. Ты видишь, что это как будто лёд, и прошёл через неё. Наконец-то он ухватывает нужную мысль, она формулируется чётко, безо всяких вводных слов, и Арсений выдыхает. Интервьюер приподнимает брови, а Арс перестаёт дёргаться, опускает руки на колени и расслабляется. — Эта сказка была бы про художника, — он тормозит, внезапно ощущая, как интимно это звучит, голос почти срывается на шёпот, но остановиться уже нельзя, и Арсений всё-таки договаривает. — Который рас... раскрасил серый мир. Он запинается на середине слова, не уверенный в том, что это будет звучать правильно. Слова, уже произнесённые, кажутся пафосными и неискренними, но Арс мысленно даёт себе затрещину. Всё, что он хочет сказать, он скажет Антону лично, это не для чужих ушей и уж точно не на всю страну. Тот редкий случай, когда он не юлит и не сливается, не дёргается от вопроса, не напрягается. Спокойно улыбается в камеру, зная, что теперь может.

***

Антон сначала только смеётся от вопроса — настолько в тему тот звучит. Потому что Арсений это действительно сказка, Антон на него всегда смотрит, как на сказочного персонажа, потому что Арс постоянно удивляет. От внезапных просьб сфотографировать до целого арсенала различных улыбок — и ведь знает, чёрт, какое впечатление производит. Антон иногда себя кроликом рядом с Арсом чувствует — только и может, что зачарованно в рот заглядывать. — Слушайте, я не знаю... — он пытается подобрать нужную формулировку, чтобы описать всё восхищение, но слова — как и всегда — кажутся слишком картонными. — Арсений Попов путешествует по своей голове. Вот такая сказка идеально бы его описывала, потому что... Что творится у него в голове... Я мечтаю вообще оказаться в этом мире. Мне кажется, это прекрасная планета, где всё непонятно. Шаст несколько раз путается в буквах, потому что мысли сбиваются в кучу, и говорить становится сложно — но впервые говорить об Арсе на интервью ему настолько спокойно. Он просто выдыхает правду, чувства, уже не заботясь о том, как это звучит и что о нём подумают. Антон говорит и не может прекратить улыбаться — даже интервьюер напротив подхватывает его настроение, но по глазам видно, что не очень понимает, чему он так радуется. А Антону слишком спокойно — слова вылетают легко, словно он не пережил долгие несколько лет борьбы внутри себя, разговоров с Арсом, порой тяжёлых и выматывающих. Однако сейчас, произнося очевидную правду, Антон думает, что это всё того стоило, — Арсений стоил всего. И нервяка, и сомнений, и разговоров, и споров, и перемирий. Чтобы он, Антон, сейчас мог вот так спокойно сидеть на интервью и говорить искренне о человеке, которого любит — и который любит его в ответ.