Она будет моей!

      — Внизу… — прорычал он. — Он спрятал её в самом низу. Очень глубоко. Адриан бросился к неприметной двери в конце кухонного коридора, которую до этого проигнорировал, посчитав её входом в обычную кладовую. За дверью оказалась крутая каменная лестница, уходящая в непроглядную темноту, пахнущую сыростью и старой кровью этого дома.

***

За полчаса до этого.

      Прошло всего каких‑то полчаса, но для Маринетт в этой липкой тьме они растянулись в вечность. Время словно издевалось над ней, растягивая каждую секунду в бесконечность. Когда в коридоре за дверью вновь раздались шаги — на этот раз быстрые, уверенные, — сердце девушки пропустило удар и пустилось вскачь. Дыхание перехватило, а в горле встал колючий ком. Она тут же вскочила с холодного пола, отпрянув от двери, и вжалась в стену, отчаянно пытаясь стать незаметной. В глазах защипало от подступивших слёз бессилия, но она сжала кулаки, заставляя себя не поддаваться отчаянию. Дверь распахнулась с резким ударом о стену. Маринетт вздрогнула всем телом, инстинктивно вскинув руки перед лицом, будто пытаясь защититься. Феликс стоял на пороге, но теперь в его руках не было подсвечника — он включил яркий электрический фонарь, который ослепил Маринетт, заставив её болезненно зажмуриться. Она отшатнулась ещё глубже в угол, тяжело дыша и пытаясь унять бешеный стук сердца.       На его лице застыла хищная, пугающая до дрожи улыбка. В ней больше не было аристократической сдержанности — только неприкрытый, плотоядный восторг человека, который наконец‑то разрешил себе быть монстром. Маринетт застыла, дыхание оборвалось на полувдохе, будто кто‑то невидимый сжал её горло железной хваткой. В этот миг она отчётливо поняла: пути назад нет. Он медленно вошёл внутрь, и за его спиной послышался щелчок замка. На этот раз он запер дверь изнутри, оставив ключ в скважине. Звук прозвучал как приговор, окончательно отрезая все пути к отступлению. Мир сузился до этой комнаты, до его пугающей улыбки, до холодного блеска глаз. Она судорожно втянула воздух, но он не принёс облегчения — лишь ещё большую тяжесть в груди, где билось сердце, готовое вырваться наружу.       — Знаешь, Маринетт, я тут подумал… Зачем ждать завтрашнего дня, чтобы начать нашу «новую главу»? — его голос вибрировал от нездорового возбуждения. Он медленно двинулся на неё, и луч фонаря заплясал по её дрожащим коленям, по бледным рукам, по заплаканному лицу.       — Адриан, наверное, сейчас дает показания полиции о твоем «исчезновении». Он так занят своим горем, что даже не заметит, как я прямо сейчас… — Феликс сделал резкий выпад вперед, сокращая дистанцию, — …учу тебя подчиняться новому хозяину.       Маринетт почувствовала, как затылок коснулся холодного камня. Бежать было некуда — эта мысль ударила в сознание, как молот. Его взгляд скользнул по её шее, и девушка увидела, как его пальцы судорожно сжались, словно он уже представлял их на её коже. В этот миг она отчётливо поняла: он не просто хочет причинить боль. Он хочет уничтожить её изнутри, стереть всё, что делает её собой.       Он не просто планировал что‑то сделать — он намеревался окончательно сломить её дух через её тело, чтобы оставить на ней клеймо, которое Адриан никогда не сможет стереть. Время замедлилось. Каждый удар сердца отдавался в ушах, словно отсчитывая последние мгновения её прежней жизни. Маринетт вжалась в острые выступы каменной стены, чувствуя, как холод подвала пробирается под ткань её элегантного платья — того самого, в котором она утром чувствовала себя такой уверенной и любимой. Теперь оно казалось насмешкой — хрупкая оболочка, не способная защитить от надвигающейся тьмы. Она закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояла его улыбка — хищная, торжествующая. Феликс поставил фонарь на край старинного комода. Свет ударил снизу, подчеркивая его острые скулы и делая глаза похожими на два бездонных колодца, полных тьмы.       — Знаешь, в чём твоя ошибка, Маринетт? — его голос прозвучал пугающе мягко, словно шипение змеи перед броском. — Ты думала, что со мной можно играть в слова. Что я буду ждать твоего согласия, как это делал бы Адриан. Но я не собираюсь просить то, что могу просто взять.       Он сделал шаг вперёд — медленно, нарочито неторопливо, будто наслаждаясь её ужасом. Маринетт отпрянула, но каменная стена безжалостно остановила её, впиваясь неровными выступами в спину. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь, но горло пересохло так, что глоток воздуха давался с мучительной болью. Его глаза — холодные, расчётливые — скользили по её лицу, шее, рукам, словно оценивая, примериваясь. В них не было ни капли человечности, только голодная, хищная решимость. Он сделал ещё один шаг — теперь между ними оставалось не больше полуметра. Маринетт почувствовала запах его дыхания — терпкий, с ноткой чего‑то металлического, — и её затошнило.       — Пожалуйста… — вырвалось у неё почти шёпотом, но он лишь усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.       — «Пожалуйста» здесь больше не работает, — он протянул руку, и Маринетт инстинктивно вжалась в стену ещё сильнее, будто надеялась раствориться в камне. — Ты слишком долго дразнила судьбу, Маринетт. И теперь она решила поиграть с тобой. Его пальцы почти коснулись её запястья — ледяные, твёрдые, как сталь. В этот миг время словно остановилось. Маринетт закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. В голове билась одна мысль: «Адриан, где ты?..» Но ответа не было — только тяжёлое дыхание мужчины напротив и глухой стук её собственного сердца, которое, казалось, вот‑вот разорвётся от ужаса. Он наклонился ближе, почти касаясь губами её уха:       — Ты даже не представляешь, сколько удовольствия мне доставит сломать тебя, — его шёпот обжёг кожу, вызвав волну ледяной дрожи, пробежавшей по всему телу. Маринетт попыталась отпрянуть, но стена за спиной безжалостно преградила путь. Он сделал резкий выпад. Прежде чем она успела вскрикнуть, его пальцы мёртвой хваткой вцепились в вырез её платья. Ткань затрещала, угрожающе натягиваясь. Маринетт в панике попыталась оттолкнуть его, её ладони упёрлись в его грудь, но он даже не пошатнулся — стоял, словно высеченная из гранита статуя, неумолимая и беспощадная.       — Отпусти! — вырвался из груди сдавленный хрип, больше похожий на стон.       — Тише, — прошипел он, и в этом слове не было ни намёка на мягкость, только сталь и угроза. — Кричать бесполезно. Никто не придёт.       В этом движении не было страсти — только холодное, расчётливое желание подавить и присвоить. Его вторая рука метнулась вперёд и сжала её запястье, с силой прижимая к стене. Хватка была железной, пальцы впились в кожу до боли, оставляя синяки. Маринетт дёрнулась, пытаясь вырваться, но он лишь усилил хватку, наклоняясь ещё ближе. Она ощутила его дыхание на своей шее — прерывистое, горячее — и от этого по спине пробежал мороз. В глазах потемнело от ужаса, а лёгкие будто сжались, отказываясь впускать воздух. Паника захлестнула её с головой, но она заставила себя сделать судорожный вдох, пытаясь собраться с силами. Маринетт рванулась в последний раз, вложив в этот рывок всю оставшуюся волю. Но он лишь усмехнулся — коротко, жёстко — и слегка встряхнул её, словно куклу.       — Бесполезно сопротивляться, — его голос звучал почти ласково, но от этой фальшивой мягкости кровь стыла в жилах. — Ты уже проиграла. Тишину разорвал треск рвущейся ткани. Маринетт зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам, а внутри что‑то ломается — последняя надежда на спасение. Всё, что оставалось, — это страх, его тяжёлое дыхание и ощущение полной, абсолютной беспомощности перед лицом неизбежного. Плотный материал платья, над которым Мари трудилась неделями, поддался, обнажая её плечи и грудь. Маринетт судорожно вздохнула, пытаясь прикрыться остатками ткани, но Феликс крепко держал ее руки, что она не смогла освободить их. Холод камня за спиной и жар его тела впереди создавали невыносимый контраст. Феликс навалился на неё, лишая возможности даже шевельнуться. Его свободная рука грубо скользнула по её ключице, сминая то, что осталось от лифа платья.       — Посмотри на меня! — потребовал он, встряхивая её так, что зубы лязгнули. — Я хочу, чтобы ты видела это лицо. Чтобы завтра, когда Адриан попытается обнять тебя, ты чувствовала только эти секунды. Каждое твоё прикосновение к нему будет отравлено памятью о том, как я сорвал с тебя это платье. Он наклонился к её шее, и девушка зажмурилась, чувствуя, как слёзы градом катятся по щекам. Она слышала его прерывистое, торжествующее дыхание и чувствовала, как его рука опускается ниже, бесцеремонно и жестоко. В этот момент она по-настоящему ощутила себя лишь вещью, которую ломают просто ради того, чтобы она больше не принадлежала другому.       — Ты — мой трофей, Маринетт. Моя победа над ним, — выдохнул он ей в кожу, и его пальцы с силой впились в ткань юбки, готовясь довершить начатое. Одним резким, безжалостным движением Феликс рванул её от стены и, не давая опомниться, швырнул на софу. Маринетт вскрикнула — короткий, сдавленный звук оборвался, когда воздух выбило из лёгких от удара о жёсткую поверхность. Спину пронзила острая боль, а перед глазами заплясали чёрные точки. Феликс навалился на неё всем весом, вдавливая её в софу так, что у Маринетт перехватило дыхание. Она инстинктивно забилась, пытаясь вывернуться, но он был слишком силён. Его колено вклинилось между её ног, фиксируя положение, а руки железной хваткой прижали запястья к обивке — по обе стороны от головы, лишая малейшей возможности сопротивляться.       Он впился в её губы жестким, наглым поцелуем, который больше походил на укус. Маринетт почувствовала металлический привкус крови и вкус его яда. Это не было похоже на ласку Адриана; это было актом вторжения, попыткой стереть саму память о его брате. Она протестующе замычала, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал её челюсть, не давая даже вздохнуть. Его свободная рука, не зная преград, грубо скользнула под разорванный лиф платья. Его пальцы, холодные и бесцеремонные, с силой впились в её грудь, сминая нежную кожу. Маринетт вскрикнула от боли, но он лишь торжествующе прорычал ей в губы, наслаждаясь её беспомощностью.       — Теперь ты почувствуешь разницу, — прохрипел он, отрываясь от её рта и спускаясь поцелуями к шее, оставляя на ней багровые отметины. Он действовал быстро и жестоко, словно боялся, что время истечет. Одним резким, унизительным движением он сорвал с неё нижнее белье, оставляя её совершенно беззащитной перед его безумием. Ткань жалобно хрустнула в его руках и отлетела в сторону. Мари забилась, её ноги скользили по софе, пытаясь оттолкнуть его, но Феликс грубо развел их, наваливаясь сверху и лишая её возможности сопротивляться. Его рука спустилась ниже, к её промежности, действуя резко и без капли нежности. Брюнетка почувствовала, как позор и ужас душат её изнутри. Она была Леди Баг, но здесь, в этом сыром подвале, она была лишь телом, которое он ломал с методичностью садиста.       — Ты никогда не забудешь эту ночь, — прошептал он, и его палец грубо вошел в нее, заставляя её тело содрогнуться от физического отторжения. — Теперь ты принадлежишь мне. Каждым дюймом своего тела. Маринетт закинула голову назад, из её горла вырвался протяжный, полный агонии стон. Она чувствовала, как её мир, её достоинство и её любовь превращаются в пепел под его руками. Феликс больше не притворялся. В его движениях не осталось даже намека на человечность — только холодная, расчетливая ярость хищника. Он не собирался готовить её тело, не собирался проявлять ни капли той нежности, которую она знала от Адриана. Напротив, он хотел, чтобы этот момент стал для неё клеймом боли. Девушка судорожно вздохнула, пытаясь отползти, но он навалился сверху, блокируя её бедра своим весом. Его рука, жесткая и не знающая жалости, действовала с пугающей скоростью. Без малейшего предупреждения или подготовки, он грубо и резко вогнал в неё сразу три пальца. Маринетт выгнулась дугой, её тело свело судорогой от внезапной, разрывающей боли. Из её горла вырвался не крик, а надрывный, захлебывающийся хрип. Это было так унизительно и физически невыносимо, что в глазах на мгновение потемнело. Он действовал так, словно хотел разорвать её изнутри, не считаясь с тем, что причиняет ей страдания.       — Больно? — прошептал он, и в его голосе прозвучало извращенное удовлетворение. — Хорошо. Запомни эту боль. Пусть она выжжет из тебя всё, что ты чувствовала к нему. Его пальцы продолжали двигаться внутри неё — грубо, рвано, вызывая лишь новые вспышки острой боли и рыдания, которые Маринетт уже не могла контролировать. Её тело содрогалось от мощного физического отторжения, каждая мышца протестовала против этого жестокого вторжения, но Феликс лишь сильнее вжимал её в подушки софы, наслаждаясь тем, как она бьется под ним. Слёзы градом катились по её щекам, затекая в уши, а в голове пульсировала только одна мысль: это конец. Она чувствовала себя грязной, растоптанной, лишенной всякого достоинства. В этом сыром подвале, под этим холодным, бесчувственным монстром, она окончательно потеряла надежду на спасение. Резко он вынул из нее пальцы и его лицо исказилось в самодовольной усмешке. Она лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя лишь пульсирующую боль внизу и пустоту в душе. — А теперь попробуй себя, — с этими словами он насильно засунул ей в рот пальцы, — хорошо испробуй, усерднее, — Маринетт ощутила резкое, грубое давление в самом горле. Горький привкус и чувство инородного тела спровоцировали судорожный спазм. Её внутренности будто скрутило тугим узлом, выталкивая воздух наружу вместе с хриплым, надрывным кашлем. Каждый новый толчок пальцев отзывался мучительным позывом, от которого перехватывало дыхание. Лицо девушки покраснело, вены на висках вздулись от напряжения, а из глаз, застилая обзор, хлынули слезы — это была уже не просто печаль, а чистая физиология, реакция организма на издевательство. Она пыталась отвернуться, задыхаясь в этом приступе, но была слишком слаба, чтобы противостоять его силе.       Как только давление исчезло и Феликс резко отстранился, Маринетт сорвалась в тяжелый, надрывный кашель. Лишенная опоры, она повалилась на бок, судорожно хватая ртом воздух, который теперь казался ей слишком густым и липким. Каждый вдох давался с трудом, вызывая новый приступ. Её тело сотрясалось в конвульсиях, грудная клетка ходила ходуном, а из горла вырывались хриплые, лающие звуки. Она прижала дрожащую ладонь к губам, пытаясь подавить тошноту и восстановить ритм дыхания, но легкие будто отказывались слушаться. Слёзы, смешанные со слюной, пачкали подушки софы, и в этом хаосе звуков она слышала только собственное прерывистое всхлипывание. Маринетт зажмурилась, чувствуя, как мир вокруг плывет. Горло саднило, словно по нему прошлись наждачной бумагой, а во рту остался металлический привкус страха и унижения.       Феликс не дал ей и секунды на то, чтобы прийти в себя после приступа кашля. Его пальцы, холодные и безжалостные, намертво вцепились в её волосы, наматывая пряди на кулак. Резкий рывок заставил голову брюнетки запрокинуться назад с такой силой, что в шее что-то болезненно хрустнуло, а из горла вырвался надрывный вскрик. Не обращая внимания на её слабое сопротивление, он грубо сдернул её с софы. Мари не удержалась на ногах и рухнула вниз; удар о каменные плиты отозвался острой болью в коленях и локтях. Холод подвала мгновенно пропитал её кожу, вызывая крупную, неуправляемую дрожь. Она осталась сидеть на полу, согнувшись и обхватив себя руками, пытаясь хоть как-то защититься от пронизывающего холода и его ледяного взгляда. Лоскуты разорванной ткани больше не грели, подчеркивая её полную беззащитность. Сверху на неё падала длинная тень Феликса, который возвышался над ней, словно мрачное изваяние, явно не собираясь прекращать этот кошмар.       — Ты думала, это всё? — его голос звучал пугающе обыденно, пока он медленно расстегивал ширинку своих брюк. — Нет, Маринетт. Ты должна усвоить этот урок до конца. Ты должна понять, кто теперь твой хозяин. Он встал прямо перед ней, возвышаясь как монумент её позору. Одной рукой он продолжал крепко держать её за волосы, заставляя закинуть голову назад и смотреть ему в лицо, а другой — грубо вытащил свой член.       — Открывай рот, — приказал он, и в его глазах вспыхнул опасный, безумный огонь.       — Нет… Феликс, умоляю, не надо… — прошептала она, захлебываясь слезами.       — Это не просьба, — прорычал он.       Он не стал ждать. С силой надавив пальцами на её челюсть, он заставил её открыть рот и грубо толкнул свой член внутрь, до самого горла, вызывая у девушки снова судорожный рвотный рефлекс. Маринетт задыхалась, её пальцы впивались в его бедра в тщетной попытке оттолкнуть его, но он лишь сильнее сжал её волосы, фиксируя голову. Его движения были быстрыми, рваными и намеренно жестокими. Он не искал удовольствия — он искал полного подчинения. Каждый его толчок отдавался болью в её горле, слезы градом катились по щекам, смешиваясь со слюной. Она чувствовала себя окончательно сломленной, превращенной в бездушную вещь, предназначенную лишь для того, чтобы ублажать его гнев.       — Смотри на меня! — приказал он сквозь зубы, продолжая измываться над ней. — Смотри и помни, что твой «герой» сейчас спит в своей теплой постели, пока ты здесь, на коленях передо мной. Маринетт закрыла глаза, моля о смерти как о единственном избавлении, пока тишину подвала оглашали лишь звуки её удушья и его торжествующего дыхания. Феликс резко разжал кулак, и девушка, лишившись опоры, безвольно рухнула на жесткий каменный пол. Она ударилась плечом, но физическая боль была ничем по сравнению с той бездной унижения, в которую он её столкнул. Онасжалась в комок, судорожно глотая воздух и пытаясь унять душащие рыдания. Парень, тяжело дыша, поправил одежду. На его лице больше не было ярости — только холодное, пугающее любопытство экспериментатора. Он неторопливо подошел к старому шкафу, на котором всё это время мерцал фонарь, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени. С тихим скрипом он открыл ящик и извлек оттуда небольшой футляр. Внутри, в мягкой подложке, покоился шприц, заполненный прозрачной, чуть маслянистой жидкостью.       — Ты была очень упрямой, Маринетт, — произнес он, поворачиваясь к ней и рассматривая шприц на свету. — На его губах играла та самая «мертвая» улыбка. — Ты слишком много борешься, слишком много кричишь. Это мешает мне наслаждаться моментом. Он начал медленно сокращать дистанцию, со шприцом в руках.       — Что это? — прошептала она, глядя на приближающуюся иглу с ужасом.       — Это средство — мой маленький подарок. Сильное снотворное с особым эффектом, — Феликс опустился перед ней на колени, грубо перехватывая её тонкое запястье. Его пальцы сжались на её коже как стальные тиски. — Оно не просто выключит твое сознание. Оно сделает твое тело податливым. Ты уснешь, Маринетт. Глубоко и безвозвратно на ближайшие несколько часов. Маринетт с ужасом в глазах попыталась отползти, её ногти скрежетали по камню, но Феликс грубо перехватил её за лодыжку и подтянул к себе.       — Нет… пожалуйста, не надо… — взмолилась она, глядя на острие.       — И пока ты будешь в этой сладкой пустоте, я буду делать с тобой всё, что захочу. Я буду пользоваться тобой так, как мне вздумается, сантиметр за сантиметром изучая то, что Адриан считал своим. Ты не сможешь сказать «нет», ты не сможешь оттолкнуть меня. Ты будешь просто… моей вещью. Живой куклой в моих руках. А когда ты проснешься, ты даже не будешь знать, сколько раз я брал тебя, пока ты была в беспамятстве.       Феликс не дал ей возможности даже отвернуться. Он грубо схватил её за затылок, наматывая волосы на кулак, и насильно впился в её искусанные губы жестким, удушающим поцелуем. Это не было проявлением страсти — это был способ заткнуть ей рот, чтобы она не могла закричать, когда игла коснется кожи. Маринетт задыхалась, чувствуя вкус собственной крови и его холодное, торжествующее дыхание. Пока он удерживал её лицо, его вторая рука, твердая и безжалостная, сжала её горло, выбирая место для укола. Он не медлил. Маринетт почувствовала острую вспышку боли, когда длинная игла глубоко вошла под кожу. Её попытки вырваться становились всё более хаотичными: она отчаянно упиралась ладонями в его грудь, но пальцы, сжимавшие её горло, казались стальными тисками.       — Спокойной ночи, принцесса, — прошептал он ей прямо в губы, едва отстранившись, но не выпуская её из стальной хватки. — Твой сон будет моим триумфом.       Его большой палец медленно и уверенно лег на поршень. Он начал вводить средство — потихоньку, смакуя каждый миллиметр, словно наслаждаясь тем, как яд начинает свой путь по её венам. Маринетт почувствовала, как по венам мгновенно разливается ледяной холод, исходящий от места прокола. Это ощущение было чужеродным и пугающим, оно стремительно вытесняло даже жгучую боль от иглы. Сознание начало предательски мутнеть, стены подвала поплыли, а лицо Феликса стало расплывчатым пятном. Он уже почти дожал поршень до конца, готовый впрыснуть последние капли препарата, которые окончательно погрузили бы её в беспамятство, как вдруг… Оглушительный грохот взрыва заставил камни содрогнуться. Стена подвала превратилась в пыль под ударом невероятной силы. Из облака черного дыма и искр, похожий на разъяренное божество разрушения, вырвался Супер-Кот. Его глаза светились слепящим, ядовито-зеленым огнем. Он увидел всё: то, как Феликс нависает над его обнаженной и истерзанной женой, и шприц, который тот всё еще сжимал в руке, вливая в неё химический сон.       — НЕ СМЕЙ!!! — этот рев был настолько мощным, что Феликса буквально смело ударной волной воздуха. Игла вышла из шеи, и Феликс потерял контроль над инструментом. Шприц вырвало из его пальцев; он с сухим, резким хрустом разлетелся о каменный пол подвала, разбрасывая вокруг осколки стекла и остатки мутной жидкости. Часть ядовитой дозы уже успела попасть в её кровь. Место укола горело, и это ощущение жжения начало медленно, пульсирующими волнами распространяться вверх к затылку. Супер-Кот приземлился между ними, и пол под его ногами пошел трещинами от одного только его присутствия. Он обернулся к Маринетт, и в его взгляде за маской героя промелькнула такая невыносимая мука, что казалось, он сейчас сам рухнет замертво.       — Маринетт… Нет… — прошептал он, видя её полуприкрытые, затуманенные глаза, в которых жизнь будто медленно угасала, сменяясь пустой пеленой отравленного сознания. Его взгляд скользнул ниже — к опухшим, искусанным губам, сохранившим следы недавней грубости, и остановился на тонкой шее. Там, на бледной коже, отчетливо алела маленькая кровавая точка — след от иглы, из которой в её вены влился яд.       Адриан медленно, почти неестественно плавно повернул голову. В этом движении не осталось ничего человеческого. Маска Супер-Кота сейчас казалась лишь тонкой, трескающейся скорлупой, едва сдерживающей ту первобытную, темную мощь, что рвалась наружу. Он не стал использовать шест. Он хотел чувствовать врага кожей. В один рывок Кот преодолел разделявшее их расстояние и мертвой хваткой вцепился Феликсу в горло, впечатывая его в каменную стену. Удар был такой силы, что по стенево все стороны разбежались глубокие трещины. Когти впились в шею Феликса, перекрывая кислород.       — Ты… — голос Кота опустился до низкого, вибрирующего рыка, от которого у Феликса внутри всё сжалось от животного ужаса. — Ты прикоснулся к ней. Своими грязными руками. Феликс судорожно хватал ртом воздух, его пальцы беспомощно царапали предплечье Кота, но рука героя была неподвижна и тверда, как стальной брус. Он заглянул в глаза Разрушителя — и в этот момент всё понял. Этот взгляд. Эта неистовая, болезненная, выходящая за грани разума преданность. Эта ярость, которую может испытывать только тот, у кого отнимают саму душу. Феликс видел это лицо тысячи раз в зеркале, но никогда — с таким выражением.       — Адриан… — прохрипел Феликс, и на его губах, несмотря на удушье, промелькнула слабая, безумная усмешка. Кот замер всего в миллиметре от его лица. Зрачки героя сузились до тонких щелей, и этот миг тишины стал громче любого взрыва.       — Значит, это правда, — Феликс закашлялся, чувствуя, как от одного присутствия Кота воздух вокруг начинает искриться от избытка разрушительной энергии. — Мой «золотой» кузен — Разрушитель. А эта девчонка, Леди Баг… Она всё это время была твоей женой. Какая ирония, — шепотом он продолжил, — Габриэль ищет врагов по всему миру, а они спят под его крышей. Адриан не ответил. Он лишь поднял свободную руку, и между его когтями начали плясать искры черной материи, сгущаясь в непроглядную, пульсирующую сферу чистого хаоса.       — КАТАКЛИЗМ, — выдохнул он. В этом слове не было привычного вызова. В нем была только сухая, выжженная пустота. Он не собирался бить по камню. Он медленно поднес руку, объятую черным пламенем, к лицу Феликса. Тьма уже лизала кожу на щеке кузена, оставляя на ней серые пятна омертвевшей ткани.       — Ты думал, что я слаб? — прошипел Адриан, и его голос зазвучал одновременно из тысячи теней подвала. — Ты думал, что я не посмею убить тебя? Ты ошибся, Феликс. За то, что ты сделал с ней, я сотру тебя в пепел, и даже Бражник не сможет собрать твои ошметки. Феликс забился, его глаза расширились от осознания — Адриан не блефует. Он действительно готов переступить черту и стать тем монстром, которого Феликс в нем так долго провоцировал.       — Ад-дриан… — этот тихий, едва различимый шепот, пропитанный болью и узнаванием, прорезал гул Катаклизма, как чистый звон колокола.       Кот вздрогнул. Черное пламя, плясавшее между его когтями, на мгновение замерло. Он посмотрел на Маринетт — она лежала на холодном полу, бледная, истерзанная, но её взгляд, затуманенный действием введённого препарата, был прикован только к нему. В этом взгляде не было страха перед монстром, в которого он превращался, — только бесконечное доверие к своему мужу.       Адриан словно очнулся от кошмара. Рык в его груди смолк, сменившись прерывистым дыханием. Он резко развернулся и, не глядя на Феликса, обрушил руку с Катаклизмом на массивный старинный шкаф. Тяжелое дерево в мгновение ока превратилось в облако серого пепла, освобождая накопленную ярость героя. Феликс, всё еще прижатый к стене, не успел даже вскрикнуть. Адриан, не теряя ни секунды, нанес ему короткий, сокрушительный удар в челюсть. Голова Феликса мотнулась, и он безвольно сполз по стене на пол, погружаясь в глубокое беспамятство.       — Маринетт! — Адриан в один прыжок оказался рядом с ней, падая на колени прямо в пыль и каменную крошку. В ту же секунду из внутреннего кармана его костюма, где она пряталась всё это время, вылетела крошечная алая фигурка. Тикки, чьи глаза были полны слез, мгновенно подлетела к лицу своей обессиленной хозяйки.       — Маринетт! О, Маринетт, милая… — пропищала квами, прижимаясь крошечными лапками к её щеке.       Его руки задрожали, когда он детальнее рассмотрел её в этом свете. Она лежала совершенно обнаженная, беззащитная перед холодом этого подвала. На её нежной коже, словно клеймо, горели багровые следы грубых пальцев Феликса, а губы были разбиты. В горле Адриана встал колючий ком, а в глазах защипало от невыносимой, жгучей вины. Каждая отметина на её теле ощущалась им как собственный шрам. В этот же миг яркая вспышка зеленого света озарила подвал. Трансформация спала, и на месте героя оказался просто Адриан — в измятой белой рубашке и пиджаке, с лицом, искаженным невыносимым страданием. Его руки дрожали так сильно, что он едва попал по застежкам, лихорадочно срывая с плеч свой светлый пиджак. Адриан упал на колени рядом с женой. Он бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, приподнял её голову и укрыл её обнаженное, истерзанное тело своим пиджаком. Ткань казалась слишком грубой для её израненной кожи, на которой четко проступали следы пальцев Феликса.       — Я здесь, родная. Я здесь, — шептал он, прижимая её к себе и чувствуя, как её тело сотрясает мелкая, судорожная дрожь. Маринетт слабо открыла глаза, в которых стоял туман от препарата. Увидев Адриана и Тикки, она издала тихий, надломленный звук, похожий на всхлип облегчения, и окончательно обмякла в его руках. Адриан прижал её крепче, закрывая глаза и пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Он чувствовал её тепло, её запах, смешанный с запахом сырости и чужого одеколона, и это сводило его с ума. Тикки зависла прямо над ними, её маленькое тельце светилось мягким розовым светом.       — Адриан, нужно уходить. Ей нужен покой, средство Феликса слишком сильное, — тихо сказала квами, оглядываясь на бесчувственного кузена в углу. Агрест кивнул, его взгляд на мгновение стал стальным. Он подхватил Маринетт на руки, надежно укутывая её в свой пиджак, и направился к выходу из этого склепа. Он стоял посреди руин подвала, прижимая к себе спящую жену. Глядя на бесчувственное тело Феликса, он почувствовал не жалость, а ледяную решимость. Этот человек больше не был его семьей.       — Тикки, присмотри за ней секунду, — хрипло попросил он.       Он осторожно опустил Маринетт на софу, укутав её своим пиджаком как можно плотнее. Затем Адриан подошел к Феликсу. Он действовал быстро и методично: выудил из кармана его пиджака ту самую золотистую флешку и смартфон. Теперь у него были все доказательства — и подмены файлов, и похищения. Оглядев комнату, Адриан заметил на полу клочки одежды Маринетт и разбитый шприц — неоспоримые улики насилия. Он не стал их трогать, чтобы не стереть отпечатки, лишь зафиксировал всё на камеру своего телефона. Достав свой аппарат, он набрал номер, который раньше никогда не думал использовать в таких обстоятельствах.       — Полиция Парижа? Мне нужно заявить о похищении, насилии и промышленном шпионаже. Адрес… — он четко продиктовал координаты заброшенного поместья Грэм де Ванили. — Преступник обезврежен, но он крайне опасен. Поторопитесь. Закончив звонок, Адриан вернулся к Маринетт. Он поднял её на руки, чувствуя, как она инстинктивно прижимается к его груди даже во сне.       — Пойдем домой, принцесса, — прошептал он, бросая последний взгляд на Феликса. — Завтра этот город узнает, кто ты такой на самом деле.       Он перевоплотился и вышел через пролом в стене, скрываясь в ночной тени до того, как на горизонте замигали синие огни полицейских сирен. Тикки нырнула в карман его костюма, готовая защищать их секрет до конца.

Спустя какое то время. В доме Адриана и Маринетт.

      В воздухе над кроватью застыло тягостное напряжение, которое ощущали даже магические существа. Тикки парила совсем близко к лицу Маринетт, её крошечные лапки были прижаты к груди, а в огромных глазах застыли слезы и нескрываемый ужас. Она видела каждое вздрагивание своей хозяйки и чувствовала ту слабую, отравленную пульсацию магии, что теплилась в теле девушки.       — Ох, Маринетт… — едва слышно пропищала квами, не решаясь коснуться её, чтобы не причинить лишней боли.       Плагг, обычно беспечный и ироничный, сейчас был непривычно хмурым. Он медленно кружил рядом с Адрианом, наблюдая за его сосредоточенными, но дрожащими руками. Квами разрушения понимал, какая буря бушует в душе его подопечного, и эта тихая ярость парня была почти ощутима физически. Когда ватка с перекисью вновь коснулась воспаленной кожи на шее Маринетт, Тикки не выдержала и зажмурилась. Каждое тихое стонание девушки отдавалось в сердцах квами острой болью. Они видели сотни сражений, но такая тихая, подлая жестокость со стороны человека ранила их не меньше, чем атаки акум. Адриан продолжал свою работу, а Тикки продолжала дежурить у изголовья, готовая в любой момент поделиться своими силами, лишь бы облегчить страдания той, кто всегда защищала этот город.       — Тише, принцесса… это я. Всё позади, — шептал он, едва сдерживая ярость, которая закипала в груди при виде того, что сотворил Феликс. Когда Адриан перешел к плечам, Тикки зависла прямо над его руками. Её взгляд невольно цеплялся за багровые отметины на бледной коже — жестокие следы пальцев Феликса, — которые резко выделялись на фоне белоснежных простыней. Плагг, притаившийся на спинке кровати, выглядел непривычно серьезным. Он переводил взгляд с искаженного гневом лица парня на измученную Маринетт, и его хвост нервно подергивался.       — Она всё ещё там, в своих мыслях, Адриан… — едва слышно прошептала Тикки, видя, как Мари мечется во сне. Адриан бережно прикладывал прохладную вату к каждой отметине, но для девушки это не становилось исцелением. Снотворное отступало неохотно: сознание возвращалось болезненными толчками, а сон не уходил — он таился за плечом, пульсируя и размывая границы между реальностью и ужасом. Сквозь цветочный аромат спальни она по‑прежнему ощущала тошнотворный запах сырого подвала — липкий, въедливый. Тикки протянула крошечные лапки, едва коснувшись лба Маринетт, и попыталась передать ей хоть каплю магического тепла, чтобы прогнать запах оплавленного воска, преследовавший её даже здесь, в безопасности.