Начиная новый путь

Потянулись неторопливой чередой тихие ясные дни — вожделенная передышка от забот, которой Арьери поспешил воспользоваться, натягивая грубо сшитый гамак из некрашеной холстины между стволами двух взрослых сосен. С самого утра он дотошно подбирал место, где разлохмаченные хвойные кроны не застилали бы собой ультрамариновый небосвод и где можно было бы понежиться, не рискуя оказаться на пути у мигрирующего стада серебристых оленей. Когда такое место было найдено, он поставил у растянутого гамака небольшой столик и на него водрузил пару закупоренных бутылок с содержимым на любой, даже самый изощренный вкус — Саольрис занялся торговлей с коренными народами и придерживающимися нейтралитета фракциями, так что недостатка в разнообразии рациона не было, а потому неподалеку от бутылок примостился гладко отполированный поднос с возлежащими на нем крупными гроздьями телаарского винограда и нарезанной тонкими ломтиками соленой олениной. В качестве завершающего штриха Арьери возложил на столик свежесрезанную розу Таландры и, полюбовавшись на результат, позвал Ровэн. Та присоединилась к нему, как только отвела подросшую дочь к Темперанс — малышка прекрасно чувствовала себя в компании немногословной эльфийки. — Начнем с бренди — его мы еще не пробовали, — раскачиваясь в обнимку с любимой женщиной в гамаке, предложил Арьери и потянулся к столику. — Я почти год не брала в рот ни капельки спиртного — ты думаешь, мне сейчас до новых вкусов? — хмыкнула Мира, но все же откупорила протянутую бутылку и со смаком ополовинила содержимое. — Годится, — она приподнялась, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, не дающее гамаку перевернуться, и крепко поцеловала клейменного. — Но ты все-таки лучше. Аро польщенно улыбнулся, сделал глоток на пробу и, когда щеки окрасил легкий хмельной румянец, произнес: — Я даже не возьмусь сопоставлять несопоставимое, сравнивая твои поцелуи с фруктовым бренди, и все же, думаю, стоит вскрыть вторую бутылку. Их совершенно праздное — и тем особенно приятное — времяпровождение продолжалось и тогда, когда солнце начало клониться к закату. От выпивки к тому моменту почти ничего не осталось, как и от сопровождавших ее закусок, и задремавшую чету потянуло поговорить. — Знаешь, — улыбнулась Мира, — этот вечер, пожалуй, стоит всего, что мы пережили. — Несомненно, — без промедления откликнулся клейменный. — И все же нам теперь предстоит множество дел… — Не убивай всю романтику тяжелыми вздохами о каких-то там делах! — легонько стукнув его по груди кулаком, фыркнула Ровэн. — К тому же, ты бы первым взвыл, если бы тебе нечего стало делать. — Вторым, — поправил Арьери. — Первой взвыла бы ты — от скуки. — С нашей мелкой непоседой скука мне еще долго не грозит, — заверила та. — Сдается мне, ей еще не раз предстоит перекочевать с нами куда-нибудь в неизведанные дали. Когда объявится очередное мировое зло, например. Ох я бы с ним повоева-а-ала… — Прежде чем нестись на передовую, дождись, пока подрастет Авелин, — попросил Арьери, хмурясь. Еще пару лет назад он был уверен, что, забыв о Легионе, до конца своих дней будет довольствоваться тихим счастьем вдали от всего мира — однако у Провидения оказалось свое мнение на этот счет. Жестокая правда, но «тихое счастье» возможно лишь в том случае, если за него непрестанно сражаться. И не столько с мировым злом, сколько с пороками, которые были этому злу причиной. Едва клейменный расправился с невежеством, как у него появились новые противники — в их числе корыстолюбие, которым начали грешить наиболее предприимчивые авантюристы, и тщеславие, проснувшееся во многих одаренных заклинателях, а также… — Может и ты вначале дождешься, пока Авелин подрастет, а потом уж будешь ломать голову над тем, как спасти этот мир от него самого? — хмыкнула Мира, для которой лицо полукровки давно было раскрытой книгой, и устало зевнула. — Лично я сейчас не то что на передовую — с места бы не тронулась, хоть дуло наводи. Аро бы и сам поленился это сделать. Завтра им будет уже не до отдыха — вся деревня собиралась устроить пышные проводы Фамарейну, решившему отправиться в Даларан, чтобы воссоединиться с остатками высших эльфов, обосновавшихся в Серебряном анклаве. На днях аптекарь намекнул полукровке, что будет всячески способствовать тому, чтобы Авелин по достижении совершеннолетия оказалась среди членов магического ордена Кирин-Тор. Арьери был далеко не в восторге от этой идеи, однако, как бы ни были обширны познания клейменного в магии, нигде его дочь не получит такого блестящего образования, как в среде лучших магов Азерота. Впрочем, когда он поделился сомнениями с Мирой, та велела предоставить решать судьбу Авелин самой Авелин. Что тут было возразить? На место аптекаря заступил Ишну — теперь, когда его отец был полностью зациклен на своей угрюмой сожительнице, он мог посвятить себя служению Элуне, которое подразумевало под собой служение другим. Арьери заверил бывшего студента, что тот в любой момент может по своему желанию отправиться хоть на край света — клейменный прекрасно справился, подменяя Фамарейна, так что подменить юного жреца ему вовсе не составит труда. Однако Ишну не торопился покидать укромное убежище, в которое превратилась брошенная племенем Ледяной Лапы деревня — и без него хватало желающих оставить устроенный в глухой чащобе приют позади, отправившись искать приключения или же вступив в ряды Серебряного Авангарда. К первым относился Антаэль, ко вторым — Вёлли. Им оставалось только пожелать удачи. Арьери вдохнул полной грудью запах соснового бора — он по-настоящему полюбил его — и потянулся до хруста в костях, едва не перевернув гамак и пробудив от дремы Миру. — Да уж, навалялись… — глядя на раскинувшееся над головой покрывало ночного неба, пробормотала та. — Может, домой пойдем? Прохладно, — она поежилась. — Да, пожалуй, — кивнул Арьери. Гамак он решил не снимать — подобные посиделки определенно должны войти у них в обиход.

***

Зайнир ласково огладил лакированные обечайки своей гитары — давненько он не брался за инструмент, с прошлого четверга уж точно. — Ты все еще хочешь стать бардом? — спросила тауренка, сидевшая напротив него на завалинке их небольшой избушки. — Мне не надо им «становиться», — пожал плечами Зар, перебирая струны — сумерки наполнила переливчатая мелодия. — Если я в нынешней свистопляске нахожу в себе силы вечерами поигрывать, а не просто дрыхнуть без задних ног, то я уже считай бард. — А когда-то ты говорил, что плохую лютню предпочтешь хорошему копью. — Должно быть, это было тогда, когда у меня было два глаза — а в те времена я был тем еще остолопом. Он тихонько запел, перебирая один за другим приходившие на память аккорды. Четуми слушала, закрыв глаза — хорошо пел, зараза рыжая… И все же за копье он и правда в последнее время хватался чаще, чем за гитару. Вот и теперь, стоило ему услышать шорохи со стороны тщательно замаскированного входа в чащобу — а жили они на самом отшибе, дальше них расположились только ворген с Танраксис — как он схватился за оружие, прислоненное к крыльцу сруба. Тауренка тоже напряглась — ладони ощерились кошачьими когтями, слух многократно обострился — и до ушей донесся беспечный напев только что отзвучавшей баллады. Когда им навстречу вышел косолапый светлошерстый фурболг, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, Зайнир вонзил копье наконечником в землю и широко улыбнулся: — Лорфин! — Друг! — приветливо скалясь, поспешил к нему фурболг, весь обвешанный яркими перышками и бусинками. — Это — твоя хорошая девушка? — спросил шаман после того, как тролль крепко его обнял, и подошел к тауренке, поспешившей вернуть себе привычный облик. — Красивая. Ты слышишь Мать-Землю, красивая хорошая девушка? Четуми неуверенно кивнула, не совсем понимая, что фурболг имеет в виду: — Ну… да… — Какой у нее голос? — склонив косматую голову к плечу, прищурился медвелюд. Тауренка опустилась на колени и зарылась пальцами в ковер золотого клевера, затем сомкнула веки, обратила мысли к силам дикой природы и прислушалась. Седые холмы были далеки от должного равновесия. Радостное ликование живой природы, перемежаемое безмятежным покоем природы мертвой, сменялось воплями отчаянного животного ужаса зараженных недр — и чем глубже в землю уходили корни вековых деревьев, тем отчаяннее были эти вопли… Четуми вздрогнула и подняла на фурболга исполненный тревоги взгляд. — Она радуется? — спросил шаман. — Она злится? — Она вопит от страха. Лорфин затряс головой, кивая — украшавшие его шею бусы ритмично побрякивали. — Лорфину помогли узнать имя злого шепота, сокрытого в Мать-Земле, — оборачиваясь к Зару, сказал фурболг. — Какое же он носит имя? — Йогг-Сарон, — ответил Лорфин и поморщился, когда с его уст сорвались мерзкие его слуху звуки. — Один из Древних богов? — ахнула тауренка. — Разве он не был заточен Титанами?! — Видимо, он нашел способ выбраться, — представляя, что подобное освобождение значит для Азерота, вздохнул Зар. — Твое сердце, Лорфин, не обретет покоя, пока Йогг-Сарон не освободит из своих тисков землю, не так ли? Зачем же ты пришел ко мне? — Лорфин пришел не к другу. Он пришел за другом, — шаман перевел взгляд на заклинательницу. — За своим добрым другом — и за его красивой девушкой, слышащей Мать-Землю. Они ведь пойдут за Лорфином? Четуми и Зайнир переглянулись. Для них этой ночью начинался новый путь.

***

Седые холмы, густые леса, Запах хвои сосновых боров — Приют, где меня ожидают друзья, На распутье нордскольских ветров. Лицо умыв чистой водой родников, На рассвете отправлюсь я в путь, Позади оставляя уютный свой кров… Но однажды к нему я вернусь.