Начиная новый путь

Туда…сюда… Еще одно ничем не примечательное утро в ее столь же ничем не примечательной жизни. Туда…сюда… Да и какая, собственно, для нее разница, утро сейчас или вечер, если она уже все решила? Туда…сюда… Решения даются легко, когда выбора нет. А у нее никогда не было выбора. Туда…сюда… Она поняла это давным-давно — тогда, когда бросила прощальный взгляд из-за плеча прижимавшей ее к себе матери на цветущие луга Мулгора. Туда…сюда… Чего только не кричали их соплеменники им вслед! Туда…сюда… Она могла понять, чем заслужили эту ненависть ее родители, но никогда не понимала, почему должна была делить с ними бремя вины. Она ведь была всего лишь ребенком… Туда…сюда… Была — и осталась. Глупым ребенком, который не видит разницы между племенем, отвергнувшим ее тогда, и племенем, безразличным к ней сейчас. Туда…сюда… Разбиться о бивни белоснежных скал или затянуть на своем горле петлю беспощадного равнодушия? Разве же это выбор?! Туда…сюда… Ничтожная… пригодная только на то, чтобы служить подстилкой тому, кто бросит на нее жалостливый взгляд! Туда…сюда… Беспомощная неумеха, у которой все валится из рук! Туда…сюда… До того мелкая сошка, что за все эти годы не удостоилась не то что уважения — даже презрения! Туда…сюда… Прикрыв веки, она качалась из стороны в сторону, балансируя на краю ледяной пропасти. …туда. Холодный ветер подталкивает ее в спину, вынуждая замереть у самой кромки. «Я не хочу умирать». Сердце бьется так часто, что, кажется, застучит чуть громче — и сойдет лавина. «Спасите меня». Она представила, как по прошествии многих-многих лет, — вряд ли ее отсутствия хватятся раньше, — горцы обнаружат изувеченные останки. «Кто-нибудь… Ну хоть кто-нибудь!» Обнаружат — и, замотав в ветошь, уложат рядом с иссохшими телами ее родителей. «До меня никому нет дела. Совсем никому». Она зажмурилась, что было сил, занесла копыто над бездной и… — Здравствуй, — раздался вкрадчивый голос у самого уха. В лицо бросилась краска стыда. «Прыгай… Прыгай! Скорей же! Или ты хочешь смотреть в полные укора глаза?! Выслушивать монотонные нравоучения?! Горбиться под тяжестью осуждения?! Ну, чего ты стоишь, прыгай!» Однако она не могла заставить себя сделать шаг навстречу пропасти. И заставить обернуться — не могла. Она не знала, кого там увидит. «Почему я не слышала хруста снежного наста? Или ты пришел по воздуху?!» — О пропасть! Она всегда так пленительна, не правда ли? «Так столкни же меня в нее!» — Д-да… — прохрипела она, чувствуя, как, несмотря на лютый холод, исходит потом. Падение обещало гибель — гибель мгновенную, легкую и вожделенную. Но что обещает ей этот голос? — Неизбежность. — Ч-что? — Мне кажется, неизбежность — это то, чем пропасть притягивает к себе. Краем глаза она увидела, как на одну линию с ее копытами встают остроносые потертые туфли. — Когда делаешь шаг ей навстречу — остается только неизбежность. Мгновение свободного полета — и не остается ничего… Негромкий смех, тонущий в реве ветра, — и вот уже незнакомец качается в унисон с нею. Туда…сюда…туда… — У нас прежде не было возможности представиться друг другу. …сюда. — Ты можешь называть меня Арьери. Она не знала, что удивляет ее больше — то, что кому-то может быть интересно знакомство с ней, или то, что знакомство это состоится в шаге от смерти. — Я… — она сглотнула, чтобы голос не звучал столь охрипло. — Меня зовут Четуми. — Четуми, — ласковым эхом раздалось в ответ. — Прекрасное имя, Четуми. Это был первый раз за много лет, когда ее звали по имени, не прибегнув к приказному тону. «Ну это уж слишком!» Она порывисто обернулась — и завопила, когда копыта оскользнулись на притоптанном насте. Перед глазами разверзлась жадная пасть бездонной пропасти, ощерившейся острыми бивнями скал… «Это конец!!!» Дыхание перехватило, и вопль замер на устах, когда цепкие пальцы ловко подхватили девушку под локоть и вытянули на плато. Ноги подкосились — и тауренка, бухнувшись на задницу, поспешила отползти от края как можно дальше. Позволив себе после минутного оцепенения судорожный вздох, она запрокинула голову и оторопело воззрилась на сухощавую фигуру в просторных одеждах, полами которых игрался стылый ветер. Безукоризненная белизна сугробов казалась опороченной непроглядной чернотой этих одеяний. «Если мы никогда прежде не были знакомы, то почему я узнаю тебя?» — Оставь неизбежность пропасти для самой пропасти, Четуми. У меня для тебя есть кое-что получше. В протянутую узкую ладонь девушка вцепилась так крепко, будто от этого теперь зависела ее жизнь.

***

Туда…сюда… Он испытывал много чувств за свою жизнь. Туда…сюда… Любовь. Ненависть. Восторг. Отвращение. Туда…сюда… Но никогда — родство. Туда…сюда… Его связывали многие узы — дружбы, вражды и долга. Туда…сюда… Но никогда — родства. Туда…сюда… Ни на что не годная сирота на краю пропасти. Туда…сюда… Беззаветно верящая, что смерть если и не предоставит ответы, то уж точно избавит от вопросов. Туда…сюда… Ни в ком не нашедшая себе ровню. Туда…сюда… Ни в ком… вплоть до этого самого момента. Туда…сюда… Прикрыв веки, он качался из стороны в сторону, балансируя на краю ледяной пропасти. …туда. Холодный ветер подталкивает его в спину, вынуждая замереть у самой кромки. «Тебе вовсе не нужно умирать». Сердце бьется так часто, что, кажется, застучит чуть громче — и сойдет лавина. «Ты больше не одна». Он представил, как по прошествии многих-многих лет, — вряд ли ее отсутствия хватятся раньше, — горцы обнаружат изувеченные останки. «Те времена, когда до тебя никому не было дела, остались в прошлом». Обнаружат — и, замотав в ветошь, уложат рядом с иссохшими телами ее родителей. «Позволь мне доказать это». Она зажмурилась, что было сил, занесла копыто над бездной и… — Здравствуй, — произносит он, с замиранием сердца наблюдая за тем, как у девушки перехватывает дыхание. На впалые щеки выступает взволнованный румянец. «Делай все, что хочешь — только не шаг вперед». — О пропасть! Она всегда так пленительна, не правда ли? — Д-да… — выдавливает из себя тауренка, и он видит, что прежняя ее решимость безвозвратно поколеблена. «Никто, кроме тебя, не поймет и толики того, через что мне пришлось пройти». — Неизбежность, — срывается с его уст. — Ч-что? — Мне кажется, неизбежность — это то, чем пропасть притягивает к себе. «По крайней мере, чем она всегда притягивала меня». Остроносые потертые туфли встают на одну линию с небольшими грубыми копытцами. — Когда делаешь шаг ей навстречу — остается только неизбежность. Мгновение свободного полета — и не остается ничего… Из груди вырвался неуместный смешок — сейчас, когда ему есть, что терять, неизбежность не столько пугает, сколько смешит! Туда…сюда…туда… — У нас прежде не было возможности представиться друг другу. …сюда. — Ты можешь называть меня Арьери. «Уверен, ты тоже любишь, когда тебя зовут по имени». — Я… «Тебе нечасто выпадал шанс сказать «Я», не правда ли?» — Меня зовут Четуми. — Четуми, — повторяет он, растягивая губы в улыбке. — Прекрасное имя, Четуми. Ее кристально-чистые глаза расширяются от удивления, она порывисто оборачивается… «Нет!!!» Он подается вперед, когтистые пальцы намертво впиваются в каштановый мех и вырывают из разверстых объятий свободного падения. Зоркие голубые глаза встречаются с алым близоруким прищуром — и оторопелое оцепенение сковывает обоих. «Я будто смотрюсь в зеркало». Принудив себя разорвать повисшую тишину, он протянул ей руку: — Оставь неизбежность пропасти для самой пропасти, Четуми. У меня для тебя есть кое-что получше. «К примеру, родство». Трехпалая ладонь сомкнулась вокруг его тонких пальцев так отчаянно, будто разбить это рукопожатие значило разбиться о ледяную твердь.