О жадности, страхе и нежности

— А ведь несколько лет назад этот лагерь чуть не закрыли, — полушепотом сказала Тома, и ребятня, сидевшая на ковре вокруг нее, подалась вперед. Тома держала в руках единственную свечу, и от неровного пламени по ее лицу метались тени. — Я тогда еще вожатой не была, приехала, как вы, на смену. Вы знаете, на пруд за лагерем ходить запрещено, и нам тогда тоже запретили. И вот однажды пропал мальчик. Пока все были на дискотеке, никто и не заметил, а потом, когда собрались на «свечке», поняли, что его нет. Все переполошились, конечно, вожатые взяли фонари и начали его искать. И не нашли. Ночью так никто и не уснул, а утром мальчик сам вернулся. Только вот вернулся он какой-то не такой. Никто и понять не мог, вроде все как всегда, но то ли смотрел он как-то не так, то ли говорить стал по-другому. Мальчики, которые жили с ним в комнате, стали проситься, чтобы их переселили. А потом стали вдруг пропадать. В одну ночь — один, в другую — другой. Милиция приехала, разыскивали всех. Да только потом и они пропали. Тогда родители сами начали их искать, в деревне расспрашивали. А там бабка одна им и говорит: сходите-ка вы на пруд детишек своих искать. Родители собрались и пошли. Тропа вся заросла, они пришли — а там прямо на берегу гора из рук, ног и голов, и на горе сидит этот мальчик и во рту у него чужие пальцы. — Да вы врете, — неуверенно протянул конопатый мальчишка с лохматой прической. — А вот и нет, мне потом вожатые рассказывали. — А куда потом этого мальчика дели? — девочка в белых носочках подтягивала к груди исцарапанные коленки и смотрела на Тому расширившимися от ужаса глазами. — Увезли куда-то, — Тома вздохнула. — Лагерь потом закрыть хотели, после такого-то, но потом просто пруд забором оградили. На этом все и закончилось. — Вот это да… — Лев Петрович, это действительно правда? — девочка повернулась в сторону Хлопова. Тот хмыкнул. У девочки были черные волосы и черные глаза, она ничем не была похожа на ту, другую, девочку из его детства, но фамилия ее была Сергушина, и у Хлопова от этого скреблось где-то под ребрами. — Мне-то откуда знать? — он пожал плечами. — Я в этом лагере не отдыхал. — Ну точно вранье, — уже более уверенно заявил конопатый. Тома послала Хлопову страшный взгляд. — Но я другую историю знаю. Тот лагерь, кстати, и закрыли потом. Теперь ребятня с интересом потянулась к нему. — Дети начали умирать, — Хлопов сразу пошел с козырей. — Приходили в лазарет, ложились там и умирали. А потом вставали и шли по своим делам. — А дальше что? — А дальше все. Дети были как дети. Такие же, как вы. Ели, играли, смеялись, а по ночам кровь пили. — Вампиры! — восхищенно донеслось из тесного кружочка. — Вампиры, — Хлопов кивнул. — Врач, который все это видел, запил, поэтому, когда всем все рассказал, никто ему не поверил. — А почему лагерь тогда закрыли? — А, — Хлопов не делал «зловещего» голоса, как делала Тома, но его равнодушный тон пробирал детей не меньше. — Вампиры врача этого сожрали. То ли обиделись, то ли он им что-то сделал плохого. Съели, ни кусочка не оставили. — А вы откуда знаете, если ни кусочка не оставили? Хлопов улыбнулся. — А я все видел. Дети смотрели на него с ужасом и восхищением. — Тогда и про мальчика правда, — конопатый сник. — На пруд пойдем проверять? Тома встала и резко включила свет. — Какой пруд, Толмачев? — грозно спросила она. — За территорию лагеря ни ногой. Сожрет вас кто-нибудь в лесу, как нам со Львом Петровичем вашим родителям в глаза смотреть? — Да не пойдем мы, не пойдем. — Все, отбой. Дети лениво начали расходиться, девочки жались друг к другу, испуганно озираясь, мальчики озирались тоже, но старались выглядеть не такими испуганными. — Вампиры? — Тома наклонилась к нему ближе. — Ну ты даешь, Хлопов. — А сама-то. Хлопову отчаянно хотелось курить. Они с Томой прошлись по палатам: Тома — по крылу девочек, Хлопов — по крылу мальчиков. Вышли из корпуса и уселись прямо на крыльце. Ночь была теплая и влажная. Тома запрокинула голову вверх и посмотрела в небо. — Звезды такие ясные. Хлопов достал из кармана пачку сигарет. — Ну ты хоть отойди подальше, — Тома ткнула его локтем в бок. — Не прямо под окнами же. Хлопов послушно кивнул. — Ты раньше им страшилок не рассказывал. — Да я ничего и не знаю, про горнистку разве что. — Это которая с барабанщиком? Люблю ее. Но тут статуй вообще никаких нет, так что рассказываю про пруд. — Сама придумала? — Да нет, старшаки рассказывали, когда я еще сама малая была. Тут вообще много про пруд говорят. Про русалок, например. Но я про русалок не рассказываю, мальчишки тогда точно побегут проверять. — Мне расскажи. Тома посмотрела на него удивленно. На «свечку» она распустила волосы — темные и прямые, они падали на ее лицо, и в ночи она и сама могла сойти за призрака. Или за русалку. — В общем, говорят, что раньше пруд был очень красивый. С чистой водой, с рыбой. Деревенские ездили туда отдыхать, детей возили. Только вот раз в год — на русалью неделю — из деревни пропадали молодые парни. И однажды у молодой девушки пропал жених. Она в слезах бросилась в колени к своей бабке, а та ей говорит: «Мавка это твоего жениха забрала. Если хочешь его вернуть, нужно у мавки его на что-то обменять». Девушка вытерла слезы, взяла свои лучшие платья, даже свадебное, украшения, и пошла к пруду. Разложила все это на берегу и сказала: «Верни мне суженного моего, все, что у меня есть, тебе отдаю, люблю его». И вернулась домой. А ночью всю деревню разбудил истошный женский вопль. Отец девушки первый проснулся, схватил топор и ворвался в комнату. Девушка сидела на кровати вся белая, а по полу ползало раздувшееся мокрое тело — утопленник. Он смотрел на всех белесыми глазами и булькал что-то горлом. Отец зарубил его топором, собрал все в мешок и отнес обратно на пруд. На следующую ночь девушку разбудили шаги — будто кто-то шлепает по полу мокрыми ступнями. Она открыла глаза и увидела перед собой красивую нагую девушку с мокрыми волосами. «Вот она, значит, какая, твоя любовь? — спросила мавка. — Я его тебе от сердца оторвала, а ты так с ним поступила». И бросила на кровать разрубленные куски ее жениха. Говорят, через несколько дней после этого та девушка в том же пруду и утопилась. С тех пор совсем перестали туда ходить, даже лес рядом избегали. Тропы заросли, пруд порос тиной, а парни пропадать перестали. Тома замолчала — убрала волосы с лица, сцепила пальцы на коленях. Хлопов смотрел прямо перед собой. Территория лагеря была хорошо освещена, но один фонарь тускло мигал, привлекая внимание. — А другие говорят, что что-то наоборот девушек приманивает, а те потом возвращаются и душат парней во сне. — Да уж, — Хлопов покрутил в руках пачку. — Такое детям не расскажешь. — Да можно, — Тома пожала плечами. — Я рассказываю, если работаю на старших сменах, девочкам такое нравится. Тома была старше Хлопова на несколько лет, и это была ее не первая смена. Она очень любила детей, и если он отрабатывал смену в качестве практики в институте, то Тома приезжала добровольно. — Иди спи, — сказал он, заметив, как Тома залипает взглядом в темноту. — Я через час сам всех проверю и тоже пойду. — Точно проверишь? — Тома серьезно посмотрела на него, как недавно смотрела на конопатого, но тут же улыбнулась. — Спасибо. Очень спать хочу. Она обняла его и ушла в корпус. Хлопов тоже встал, медленно побрел по мощеной дорожке в сторону. Было тихо. Он слушал свои шаги и то, как ветер качает мохнатые лапы высоких сосен. В голове было гулко и пусто, и ему хотелось, чтобы так и оставалось. Отойдя подальше от жилых корпусов, Хлопов опустился на скамейку и наконец закурил. Теперь стало еще лучше. Его руки не дрожали, пальцы, сжимающие сигарету, были расслабленны. Он откинул голову назад и посмотрел на звезды. Права Тома, небо ясное. Красивое небо. Только Хлопову не было никакого дела до красоты. Он глубоко затянулся — никотин пробрал до самых легких, осел горечью на языке, перебивая собой другой вкус — запах, разлитый повсюду, тонкий, липкий, металлический, кисло оседающий на нëбе. Хлопов знал и этот вкус, и этот запах, и с каждым днем он становился все сильнее, все отчетливее, он приближался к этому лагерю отовсюду: из леса и из-под земли, тянул к детям призрачные пальцы. Кровь. Смерть. Опасность. Только Хлопову не было никакого дела до смерти. Ему не было дела до Томы, до детей, ему не было дела даже до самого себя. Хлопов чувствовал кровь в воздухе и помнил этот вкус у себя во рту, эту тяжесть у себя в желудке, помнил, как чужая кровь грела его мертвое тело и как она вставала в горле, когда его тело снова стало живым. Хлопов помнил, как рождался и умирал его бог, помнил, какими злыми могут быть вода и солнце и какой доброй — чужая воля. Помнил, каким может быть сам: живым и мертвым, взбешенным и умиротворенным, жадным… Хлопов погасил окурок, бросил его в урну и поджег новую сигарету. Затянулся. Вампиры врача этого сожрали. «Мы». Это были мы. Я. Хлопов привык помнить об этом каждый день и не чувствовать ничего. Он никогда — никогданикогданикогда — не помнил лишь об одном. Каким жадным он может быть. Хлопов прикрыл глаза, погружаясь во тьму. Что-то изменилось сегодня. Что-то, что нельзя списать на девочку с фамилией из прошлого, на Тому с ее сказками, на запах крови, тянувшийся из леса. Его окутало неясным предчувствием беды, как только он впервые ступил за ворота, и с каждым днем оно усиливалось, давило на холку, будило что-то спящее в нем. Зверь. Злой и голодный, но мирно задремавший на время — на года, — он ворочался и поднимал голову. Хлопов затянулся и открыл глаза, разглядывая нависшую над ним ветку. Сейчас. Вот сейчас. Беда уже у его порога.