Забытая жизнь Элис Каллен

      Лёд перекрыл дыхание, мороз сковал жилы. Мэри не могла двинуться — тело металось само по себе. Сперва она думала, что постарается не кричать, чтобы не тревожить Эдмунда; теперь горло не подчинялось ей, а мысли об Эдмунде разбились вдребезги. Кожу покрывал камень. Мэри не противилась ему. Хотелось, чтобы смерть подступила как можно скорее, остановила мучения и п боль.       Тёплые красные глаза испуганно следили за конечностями, что отказывались повиноваться. Она хотела окликнуть Эдмунда, потребовать его уйти, но голос покинул её и остался под слоем льда.       Тело по-прежнему отчаянно согревалось. Когда оно пустило последний жар, стало тепло, и Мэри на мгновение стихла. Спокойствие мурашками обрамило шею, прильнуло к горлу и лицу. Веки облегчённо опустились.       Мэри видела, как сгущается и струится мрак, в какой она окунулась. Захотелось вдруг плакать от радости. Сердце оставило лихорадку и изнеможённо замедлилось. Всё смолкло.       «Комната полнилась сыростью минувшего дождя. Соломенные волосы щекотали влажные руки Мэри, когда подруга пристроилась на полу у её ног и легла на колени. Она не произнесла ни слова с того момента, как девушки примчались в дом. Царила уютная тишина.       Внезапно всё потухло: исчезли события яркого дня, смех Амалии и танец полевых цветов на ветру. Горечь и тошнота подступили к горлу. Мэри съёжилась. Она не поняла, что и когда произойдёт, однако была уверена: то, что собирается сделать Амалия, кончится плохо.       — Мэри? Мэри, что ты делаешь?       Встряхнувшись, девушка обнаружила себя стоящей на полу, возле окна. Она потупилась.       — Прости. Мне кое-что показалось.       Амалия медленно возвела глаза к небу и демонстративно фыркнула.       — Ты ведёшь себя всё более странно, милая, — заметила она с насмешкой.       Мэри и ухом не повела в ответ на её шпильку. Лишь осторожно, будто ощупью, двинулась ближе и приподнялась на цыпочки, стараясь заглянуть подруге в глаза. Она чувствовала, что должна предупредить ту об ошибке, на которую она идёт. Ещё есть время всё исправить, и она, Мэри, позаботится о том, чтобы жизнь Амалии не сломалась.       Амалия, между тем, попятилась и уткнулась в кресло.       — Да что с тобой такое, душка?       — Ты не должна выходить замуж за Роджера.       — Это ещё почему?       — Не знаю. Просто не делай этого. Откажись, пока вы ещё не обручены.       — В нём что-то не так?       Серьёзность подруги подтолкнула Мэри продолжать. Осмелев, она отстранилась.       — Я только чувствую, что ваш союз не обернётся благополучием. Дело не в тебе и даже не в нём, просто...       — Просто не надо мелить чепуху, — резко перебила Амалия и увернулась от рук Мэри. — Пожалуйста, пойми, что я люблю его, и не надо всё портить. Он первый, кто обратил на меня внимание и клянётся, что сделает меня счастливой. Твои странности совсем здесь ни к чему. Только не обижайся, хорошо?       Она сжала Мэри в объятиях и быстро поцеловала в макушку.       — Конечно, — кивнула Мэри, силясь улыбнуться, — думаю, мне просто показалось. Роджер очень приятный и достойный.       — Само очарование!..       Спустя полтора месяца подруга была обвенчана и носила имя миссис Амалии Олсопп.       С полгода в доме молодых супругов висела смутная радость; потом всё полетело. Напиваясь до беспамятства, Роджер нередко ночами выгонял беременную жену во двор, а в полдень, покидая постель в помятом состоянии, учтиво интересовался, как она спала и не беспокоил ли её ребёнок.       Он родился мёртвым.       И вот, одной безлунной ночью, отца Мэри разбудил слабый стук в дверь. Протестующе всхрапнув, он всё же поднялся и, не обращая внимания на вопросы жены, заковылял в прихожую.       Мэри не нуждалась в приглашениях. Она стояла тут же, в дверях своей крохотной спальни, полностью одетая и разбитая. Её покрасневшие глаза уныло встретили вбежавшую подругу и не скрылись от её взгляда, когда она, бросившись на Мэри, схватила ту за локон.       — Я знала, знала, что тебе нельзя доверять! — неустанно твердила она, попутно комкая причёску и платье Мэри. — Знала! Ты... ты проклятая ведьма! Я знала это, знала!       Последняя не противилась. Только угрюмо наблюдала за действиями Амалии снизу вверх.       Отец, несколько мгновений шокированно хранивший молчание, пришёл в себя и оказался рядом. Грубо оттащив дочь от обидчицы, он скалой встал между ними и повернулся к Мэри.       — Что на этот раз за жалобы?       — Она прокляла мой брак! Моего мужа, моего ребёнка! Она колдунья, она сгубила всё, чем я жила! — завизжала Амалия из-за его спины и, повалившись на пол, разразилась рыданиями.       Под злобным пристальным взором отца и безутешным плачем той, какую звала когда-то подругой, Мэри оставалась непроницаема. Ей нечего было сказать.»

***

      Лохматые волосы Мэри разгладились, скулы вернули утерянную мягкость. Редкие ресницы вытянулись, налились чернотой.       «Разбуженная кошмаром, Мэри долго лежала без сна, глядя в бесцветный потолок. Привычная тошнота предчувствия сковала горло, и девушка раздражённо зажмурилась, пытаясь отогнать невесёлые мысли.       Было тихо. Только писк совы далеко в лесу нарушал неподвижность ночи.       Внезапно Мэри встрепенулась и вскочила так пылко, что в последний момент удержала лёгкую кровать, чтобы не перевернуть и её. Дрожащей от волнения рукой накинув кофточку поверх сорочки, она выскользнула из спальни в сырой коридор, миновала обширную дверь и слилась с тенью, которую та отбрасывала.       Прихожая выглядела пустой и неврзачной без отцова пальто и головного убора, так что Мэри по привычке постаралась не смотреть в её сторону. Только она притягивала взгляд, как стихия.       Мэри отвернулась. В ту минуту её нимало не тревожило состояние прихожей. Щёки горели от слёз, когда она, перейдя на бег, очутилась возле спальни родителей и со всей силы застучала в дверь.       На пороге появилась полная женщина с умным и добродушным лицом, смотревшая на взрослую дочь ласково, как на девочку. Не сказав ни слова, она впустила её внутрь и вновь затворила дверь.       — Что произошло, Мэри? Дурной сон?

***

Присев на кровать, она поманила девушку к себе, но та осталась жаться на прежнем месте, у входа.       — Ну, дорогая? Что тебя так напугало?       Мягкий голос матери зазвенел в ушах. Мэри постаралась объясниться, но слова оборвались, зазвенели слезами. Она смолкла и робко подняла глаза. Мать всё ещё терпеливо внимательно смотрела на неё исподлобья.       — Пожалуйста, хотя бы несколько дней не выходи из дома, — наконец выдавила она.       — Отчего же? — спокойно спросила мать.       — Я не знаю, так надо, — в отчаянии всхлипнула Мэри и, перескочив расстояние от порога до кровати, затравленно уткнулась ей в плечо. — У меня ощущение, что если ты выйдешь, может случиться... может случиться непоправимое.       С минуту она не отвечала, лишь мерно поглаживала длинные волосы дочери и обжигала шею неторопливым дыханием. Следом, осторожно отстранив Мэри от себя, громко поцеловала в висок.       — Мне кажется, ты слишком серьёзно относишься к своим страхам, — промурлыкала она. — Но хорошо, если тебе так будет спокойнее, я побуду дома.       От облегчения и притока тоски Мэри заплакала снова, спрятав голову на груди матери.       Неделя выдалась потрясающая. Никогда ещё мама не была так близка Мэри и так с ней ласкова, и никогда ещё, пожалуй, Мэри не следила за собой так чутко и ревностно. Соседские девушки одна за одной подрезали волосы; даже у самой Мэри однажды возникло желание взяться за прибор, однако в тот момент, когда она остановилась перед зеркалом, всё посыпалось у неё из рук: грудь сдавило предчувствие беды. Источник новой горечи она, как ни билась, не могла объяснить ни себе, ни матери, ни братьям или сестре, оттого все, кроме неё самой, вскоре о том позабыли. Жизнь в доме Брэндонов потекла мирно и без тревог.       В один ясный вечер из разъездов воротился отец — незнатный ювелир. Он хмуро встретил жену, одетую по-домашнему, наскоро поцеловал старших детей, а на Мэри даже не взглянул.       — Почему у тебя такой внешний вид, Джулия? — отрываясь от газеты, проскрежетал он за ужином, обращаясь к жене.       Мэри стиснула зубы. Мать, не двигаясь, ответила:       — Я не выхожу из дома по совету...       По короткой запинке её отец сразу понял, в чём дело. С насмешкой он оглядел всех присутствующих и, приподнявшись, вынес:       — Я умоляю тебя, не слушай эту колдунью. Неужто никому не вспоминается, до чего не раз доводила её муть?       — Филипп, — тихо возразила мать, — ей просто так спокойнее.       — Ты готова бросить всё ради её спокойствия?       Отец снова желчно глянул на Мэри. Джулия смолчала. Разговор был окончен.»

***

      Белоснежная дымка тронула тощие плечи. Шрамы от креплений приборов на них вспыхнули на мгновение, а следом исчезли, скрытые белизной кожи. Та, в свою очередь, окаменела.

***

      «В тот день Мэри, вопреки ожиданиям отца, отказалась сопровождать мать на рынок. Филипп, казалось, побагровел, однако отпустил Джулию в одиночестве.       К вечеру начали сгущаться тучи. Собиралась гроза. Мама на удивление долго не возвращалась. Мэри было неспокойно, оттого она мышкой металась из угла в угол.       — Ты сядешь или нет? — поинтересовался смеющийся брат.       — Я не могу, — пискнула Мэри.       Значительный янтарный взгляд отца стрелой указал ей на дверь. Она послушно вышла и, забывшись, долго всматривалась в свинцовое небо, нависшее над селом. Каким угрожающе спокойным оно было!..       Первый порыв ветра принёс привкус горечи.       «Только не опять», — успела подумать Мэри, беспомощно вжалась в кучу дров и провалилась в темноту.       В ту секунду ей вспомнилось, как блеснул металл ножниц в руках, когда ощущение беды посетило в последний раз. Насторожившись, Мэри бросила взгляд на участок, куда отец обыкновенно ставил новый автомобиль, и похолодела: полянка была пуста.       От ужаса хотелось вцепиться в убранные волосы, заплакать, прыгнуть на крышу. Сухие глаза бешено заблестели в сиреневом полумраке. Очередное предчувствие ясно указывало на отца — источник поражений, причину гибели Джулии.       Джулия. Может, ещё не поздно?       Подгоняемая страхом, она бежала так долго и стремительно, как не бежала никогда. Она прорывалась через толпы, сбивала с ног старушек и не замечала, как те ворчали ей вслед: «Ведьма, ведьма!»       И вот, на окраине селения, Мэри увидела груду металла, бывшую когда-то машиной её отца. Филипп оставался неколебим и спокоен, когда Джулия забрала автомобиль; Филипп был зол, когда Мэри предпочла остаться дома. Он знал, что так будет. Вот, что значило роковое предчувствие: отец хотел её смерти и смерти матери.       Тощая, бледная Амалия, проходившая мимо, смерила Мэри таким холодным взором, что та не посмела и слова ей сказать. Стайки мальчишек пролетали, с опаской глядя на подобие машины. Рабочие, окружившие мёртвую Джулию, пренебрежительно отмахнулись от восклицаний Мэри.       Она осталась один на один с истиной, какую знала и какой не могла вооружиться.       Горечь, которую Мэри ждала, нашептала, что сегодня Филипп избавится и от детей. Опрометью она бросилась в сторону дома, надеясь сбежать с братьями и сестрой.       Опоздала и теперь.       Филипп оказался куда проворнее и находчивее испуганной дочери. Он привык к ней. Он знал: случись с Мэри беда, она станет лишь носиться по округе, как косуля, в попытке привлечь любого, кто поверит её рассказам. Раз она услужливо избавила его от необходимости оплачивать двойное убийство, ему оставалось только убедить шерифа в её помешанности; тот без труда принял его сторону, и его сумасшедшая дочурка оказалась устранена.       Коляска, напоминающая будку, открыла ворота. Мэри смутно понимала, что её схватили за локти, поволокли внутрь; сломлённая потерей матери и загнанная в тупик, Мэри повиновалась.»

***

      Янтарь прикрытых глаз обагрился краснотой собственной крови. Дрогнув в последний раз, сердце навсегда остановилось. Над маленькой фигуркой занеслись огромные силуэты мускулистых рук ищейки.       «— В каком возрасте ты стал таким, как сейчас? — с запинкой спросила Мэри.       Ей было непривычно и неспокойно обращаться к Эдмунду на "ты". Она подхватила его тон невольно в день, когда он принёс её из процедурной.       С того момента минуло несколько больше трёх недель, однако он с каждым разом разглядывал её всё так же смятённо. Так, точно вот-вот нужно будет ринуться в гущу жестокой битвы и стоять до конца для её защиты.       Он долгое время хранил тишину. Лишь когда она вопросительно склонила голову, неохотно ответил:       — Двадцать шесть.       — Как это произошло?       Эдмунда передёрнуло. Он очевидно опасался этого вопроса.       — Мать хотела, чтобы я унаследовал отцов приход и стал священником. Но я сбежал в ночь перед тем, как меня должны были рукоположить в сан, вечером после кончины отца.       — Отчего же? — едва слышно спросила Мэри. — Тебя пугала жизнь в безвестности?       К её облегчению, он улыбнулся.       — Не в том дело. Месяцами прежде я повстречал банду мародёров — вампиров, как я позже понял. Я не знаю, почему, но они не убивали меня. Тот, кто считался лидером среди них, любил давать мне самые бессмысленные поручения, какие только приходили ему на ум, а я всегда исполнял их, хотя, казалось бы, должен был уже в какой-то мере задумываться, что делаю.       — Ты был старшим сыном? — осторожно поинтересовалась Мэри.       Эдмунд тихо усмехнулся.       — О, да. Не только старшим — ещё и единственным. У меня было три сестры, но... — он стих.       — Тогда всё ясно.       Она с трепетом почувствовала: сейчас Эдмунд произнесёт её имя. Так и случилось; но голос его был слаб и печален.       — Моему поведению нет оправдания, Мэри. Даже если бы мне принадлежало всё то, что я носил этим... им, я бы никогда не мог быть прощён в полной мере.       — Ты сбежал с ними?       — К ним. Раньше я действительно мечтал стать священником. Мне думалось, в этом моё предназначение.       Мэри несмело отстранилась от холодного плеча, взглянула на Эдмунда. Тот снова напрягся.       — Что же ты теперь делаешь в сумасшедшем доме? Оглядись и подумай, до чего здесь ужасно. Тебе здесь не место.       Он ответил ей долгим, пристальным взглядом, вынудившим её вернуть прежнюю позу и зарыться в складки светлой накидки. Серый ночной сумрак окутал его прекрасное бледное лицо.       — Я не смею служить Богу и обращаться к нему. Моя душа проклята, у меня её нет, и я никак с Богом не связан.       — Ты ведь не такой, как те мародёры, — прошептала Мэри. — И никогда таким не был.       — Если бы ты знала, кто я по-настоящему такой, всё было бы проще, — невесело отозвался он и крепче прижал её к себе .       — Думаешь, мне лучше не знать?       Эдмунд хмыкнул.       — Я в этом уверен.       — Как ты думаешь, почему тебя не убили? — Мэри поспешила переменить тему.       — Вожака забавляла моя восторженность в отношении к их банде. Я был у них кем-то вроде домашнего мопса. Бесполезный, но смешной.       — А теперь я, значит, твой личный мопс? Или прогноз погоды?       Она невольно усмехнулась собственным мыслям.       Эдмунд оставался серьёзен.       — Ты ошибаешься.       — Почему же ты не убил меня?       Ей в первый раз захотелось во что бы то ни стало выпытать у Эдмунда всю правду. Он, однако, только плавно качнул головой:       — Не смог.       — Ты не совершаешь ошибок, — сказала она. — А всё, за что берёшься, делаешь хорошо.       — Ты устала и перенервничала, Мэри, — надломлено откликнулся Эдмунд. — Отдыхай.       Холодные пальцы мягко оглаживают плечи, и она не думает уже ни о прошлом, что внезапно вспомнилось этой ночью, ни о неясном будущем. Только робко смотрит на точёный профиль и, скрывшись в холодном халате, долго борется со сном, вдыхает чарующий запах и боится: вдруг он уйдёт?       Но он не уходит. Постепенно пульсация в нём спадает, ладони нежнее ложатся на кожу.       И Мэри проваливается в дремоту. Эдмунд может легко согнуть её, словно ветку. Одним укусом волен лишить жизни её и всех, кого она видит. Вместо этого он ревностно охраняет её спокойствие, заботой не позволяя сойти с ума.       Вместо этого он протягивает ей руку и приглашает следовать за собой в красочную вечность.»

***

      Мэри расцветает. Теперь она — создание ослепительной красоты и обаяния, способное затмить рассудок любого смертного. Безвозвратно её покинуло всё человеческое, что было в ней; оставалась только память, и та уже начинала леденеть и крепнуть.       Сброшенная с обрыва, Мэри летит вниз. Кожа, успевшая окаменеть, не позволяет ей погибнуть.       Но она ударяется головой. Столкновение выбило Мэри Брэндон из прекрасного тела. Она вновь забыла всё.       Коротышка очнётся через несколько часов, с будущим рассветом, растерянная, в полном одиночестве. Единственное, за что она будет хвататься — тёплые красные глаза, что принадлежат неведомому хозяину. Неосознанно эти глаза будут вдохновлять и направлять её, неосознанно превратят в бойкую Элис.       А пока она застыла в забытьи. Не представляя, что её ждёт, она спит, и не может быть беспокоен сон человека в царящих вокруг ласковых сумерках.