Приди в себя, Чхве Сан

      Это последний день. Последний день дружбы, вероятно.       Пока город замирает в предзакатном часе и люди скапливаются в центре, где обещали незабываемое шоу уличные артисты, Уен маску на нос натягивает и козырек кепки опускает так, чтоб его не отличили сразу. Мир для него меркнет с невероятной скоростью, кружиться начинает вихрями сомнений и отчаяния, и только редкие здравые мысли не дают в пучины самоуничтожения окунуться. Воспоминания, сотканные из миллионов мгновений, царапаются длинными коготками, шрамы уродливые оставляют — Чон страдает где-то в глубине души, но эти страдания старается так глубоко запихнуть, что становится искренне плевать на окружение. Все просто и сложно одновременно. Хочется завыть, растерзать себя, а после сжечь, чтоб пепел с порывом ветра рассеялся, частички разбитой души чтоб не собрались. Сердце ноет, трепещет птенцом неокрепшим в клетке и любви просит, однако Уен знает, что не сможет желание осуществить никак.       Музыка барабанные перепонки разрывает, пробирается в мозг, вгрызается в него корнями — Чон все равно останавливается в толпе, подбородком зарывается в ворот толстовки и смотрит безучастно, как струны гитары безжалостно дергают. Часы над головой музыканта отсчитывают секунды, напоминая о скоротечности жизни, однако юноша с места не сдвигается в надежде пропасть по счастливой случайности, исчезнуть из чужих мыслей навсегда. Минуты бегут.       — Пропустите ребенка вперед, — возмущается кто-то над ухом, подвинуть старается, и Уен подчиняется, разворачиваясь и выскальзывая из толкучки.       Холод вечера пробирается под ткань. Гул машин смешивается, вплетаясь в неоднородные мысли темными оттенками, светофоры мигают слишком ярко — город просыпается лишь под вечер, когда люди с работы возвращаются. Чон такой же обычный человек, только идет он не домой и к вечеру не начинает чувствовать себя более вдохновленным. К последнему вечеру. Впрочем, когда жизнь обрывается, чему вдохновляться? Будущим истерикам, нескончаемым слезам?       Телефон дребезжит в кармане, но юноша и без того знает, что виновник еще не случившейся случайной смерти заждался его в баре. Уен устал скрываться, но обещает, что потерпит последний раз, последний раз улыбнется, пожелает счастья и уйдет. Уйдет в закат, как говорится, а на самом же деле улетит куда-нибудь в другую страну — билет уже взят, вещи собраны, но Чон не помнит, где сядет его самолет. Покупал в бреду, в состоянии шока и больше не проверял, чтоб лишние часы не кричать в подушку.       Сан, возможно, выпил уже не один шот, заглушил все вискарем, и это четко в сообщениях прослеживается. Уену, конечно, не составляет труда понять, что написано в мешанине букв, однако все равно как-то неприятно становится. От задуманного тошнит, а то, что Чхве и так в стельку уже, становится не по себе. Хотелось все мирно уладить, но получится не очень. Нет, Чон, конечно, не экстрасенс, однако пьяный Сан столько глупостей натворить может, что потом придется месяц заглаживать свою вину. Невольно Уен ускоряется, ругаясь на друга всеми возможным словами, и телефон вновь прячет в глубокий карман. Руки так и чешутся тумаков надавать, но оставлять побои на завтрашнем женихе нельзя — невеста не простит, да и сама подзатыльник даст другу своего мужа и брату по совместительству.       — Какой же ты сложный, Санни, — выдыхает Чон, оглядываясь по сторонам в надежде, что нужный поворот не пропустил.       У входа охранники неприветливо рассматривают паспорт, пускают внутрь с явным нежеланием, и Уен благодарит скомканно, погружаясь в биты незаурядной музыки. Люди дрыгаются в такт мелодии, изображая танцы, шумят за столиками, спорят у бара — атмосфера клуба давит болезненно на виски, и Чон концентрируется на своем сердцебиении, пытаясь пробраться к стойке.       «Где здесь Сан? Где его искать?» — суматохой мысли мозг сковывают, но юноша не сдается, окидывая взглядом сотни людей. У Чхве есть отличительная черта, но Уену сложно. Взгляд пелена заволакивает, и сколько бы Чон ни старался, найти кого-то в тумане нереально — розовая макушка друга смазывается в этой толпе. Уен не дышит, фокусирует взгляд, и окружение словно стирается, оставляя одинокую фигуру посреди танцпола в немом параличе, сковывающем все движения. Музыка стихает где-то в глубине, отголосками беды старается растормошить, однако Чон неподвижен и столь же безэмоционален. Видение лишь на секунду, и затем в бок пихают сильно, ругаются за то, что мешает, но юноше все равно — ему было достаточно, чтоб определить местоположение Сана, и Уен вновь протискивается между телами, мечтая поскорее свалить из духоты и мрака.       — Сан! — хватает за запястье, выдергивая из толпы, встречается со стеклянными глазами и с ужасом вдыхает пропитанный алкоголем запах. — Сан-а, пойдем.       Но Чхве смеется только, накидываясь с объятьями и вереща что-то непонятное — звуки заглушаются музыкой, и кроме себя, Уен не слышит никого. Сан перехватывает руку, указывает куда-то в глубину, и Чон не сразу понимает, что его тащат ближе к сцене.       — Нет, Сан! Нам надо к выходу! — попытки перекричать грохот оканчиваются провалом.       Чхве останавливается напротив, улыбается пьяно, и сердце Уена падает на пол, разбиваясь на тысячи осколков, когда горячая рука касается его затылка и Сан вплотную прижимается, практически в губы дыша. Будто в воду ледяную опускают — мурашки по коже сродни агонии, и Чон в землю врастает, нервно глотая, пока друг стягивает с него маску свободной рукой.       — С-сан, нам нужно... уходить, — бормочет несвязно Уен, не в силах и руки поднять, чтоб оттолкнуть незадачливого «пьяницу». Он и сам без алкоголя пьян, одним присутствием Чхве переполнен, но рассудок еще слушается, и юноша старается изо всех сил не сорваться. — Сан, ты меня слышишь? — голос становится немного тверже, и Чону удается немного отодвинуться, однако друг вновь прижимается разгоряченным телом, заставляя испытать очередной приступ удушья.       — Слышу, но мы никуда не пойдем, — шепчет Сан прерывисто, взгляд не отрывая от губ младшего и продолжая пальцами перебирать отросшие пряди темных волос. — Мы останемся здесь.       Уен дрожит с ног до головы, но сделать с этим ничего не может — если предпримет хоть что-то, то прослывет предателем, жизнь сестры и самого Сана уничтожит, а потом, подобно дворовому псу, умрет в закоулке, в люди не выходя. Однако Чхве так близко... Его губы так и манят, и Чон стонет разочарованно, представляя привкус алкоголя при поцелуе.       — Чхве Сан, возьми себя в руки! — прикрикивает юноша, но тут же охает от того, с какой силой волосы на его затылке сжимают.       Сан хихикает, немного на подбородок давит, чтоб Уен губы разомкнул, и мягко целует, даже внимания не обращая на ступор друга. Напирает немного, языком проникает в рот, отсчитывает ровные зубы, пока Чон с собой старается совладать. И Уен, еле силы собрав, отталкивает Чхве от себя, заливается краской и ладонью прикрывает горящие губы. Старший покачивается, баланс выравнивая, и смеется по-детски искренне, словно так и хочет сказать, что шалость удалась. Чону не смешно — ему стыдно, неловко, однако он лишь отдергивает толстовку вниз, чтобы отвлечься от тупых мыслей, хмурится и хватает Чхве за руку, в сотый раз повторяя, что им пора. В этот раз Сан нехотя подчиняется, обиженно фырчит где-то за спиной и плетется сквозь танцующих людей, постоянно спотыкаясь.       Уен надеется на свою победу, но вновь проваливается, когда они выбираются к столикам, потому что старший неожиданно толкает его в лопатки. Не удержав равновесия, юноша падает на пол и перекатывается на спину, поднимаясь на локтях — Сан тут же садится ему на живот, не давая встать, и упирается ладонями в грудь, сжимая пальцами ткань. В его глазах сверкает победоносный огонь, а улыбка подобна целому феерверку. Уен раздосадованно рычит, стараясь выпутаться, но сильные руки придавливают к полу.       — Хей, уникумы! Комнаты с правой стороны! Вы немного ошиблись! — гогочут из-за соседнего столика, наблюдая за всей ситуацией с любопытством.       — Простите, мой друг просто перебрал, — выдавливает Чон, со стыда сгорая, и, наконец, удачно перекатывается, сбивая Чхве на пол. Встает кое-как, поднимает старшего за шкирку и, чтоб не повторилось падения, пихает его перед собой.       Только на улице Уен шаг выравнивает, подхватывая качающегося Сана за талию, и вновь маску натягивает на нос, не вслушиваясь в бормотания Чхве. «Сколько ты мне еще боли принесешь сегодня?» — изнывает душа, болью сковывает живот, и Чон безжалостно топит восставших бабочек, приказывая себе забыть поцелуй. Это нечестно. Он скотина, если еще и думать будет про то, что могло быть дальше. Сан занят. Его сердце заполнено. Зачем уничтожать хрупкий замок, построенный на пепле? Уену больно, но он никогда в этом не признается — столько трагедий с Чхве пережил, чтобы тот в итоге обратил внимание на его сестру? Как же глупо...       — Ты ведешь меня домой? — хнычет Сан, стараясь выкрутиться. — А сам останешься? Уен-а! Ну, Уен-ааа!       — Не останусь, — огрызается младший и взгляд нервно отводит. Часы на здании напоминают о приближающейся ночи, и Чон высчитывает оставшиеся часы до самолета. — Ты должен отоспаться. Завтра свадьба, Сан, а ты решил наклюкаться до потери сознания, — выдыхает чуть спокойнее и, прохлопав карманы чужой куртки, вытаскивает ключи. — Что ж ты дурак такой...       — Я не дурак, — дуется Чхве, еле ноги переставляя, и через секунду начинает хихикать.       Уен не попадает по домофону, ругается тихо и встряхивает друга, чтобы тот перестал мешать. Подъезд встречает запахом курева и исписанными стенами — Чон вспоминает, как Сан оставлял в дальнем углу забавную надпись «Усаны навсегда», и невольно отыскивает ее взглядом. Сердце щемит в груди, кровь закипает обидой, и юноша отворачивается со злостью нажимая на кнопку лифта. Кабина со скрипом открывается, впуская двух друзей, и с тем же скрипом начинает подниматься. Уен отпускает Чхве и скрещивает руки на груди, опуская взгляд. Отчаяние сменяется злостью, яростью даже, и Чону хочется что-нибудь разбить, сломать, уничтожить, но он сдерживается, только хмурясь недовольно, пока Сан садится на пол, болтая сам с собой.       — Подъем, пьянчушка, — бросает Уен, когда лифт останавливается, и помогает встать с пола.       Замок неприятно щелкает, отзываясь таким же щелканьем в голове, и старший падает тут же, в коридоре, когда дверь за ними закрывается. Падает, хохочет истерично и что-то сказать пытается, но сквозь смех не слышно и слова. Чон вздыхает, переступает через Сана, и в комнату проходит, закрывая форточки и ставя чайник, чтобы воду холодную не хлебать. За окнами предупреждающе горит закат, алыми оттенками обрамляет облака и зовет для чего-то. Уен не обращает внимания. Он перетаскивает Чхве на кровать, помогает снять куртку и ботинки и относит их в коридор, вновь скрывается на кухне.       Надо найти таблетки, иначе Сану будет не очень весело на утро.       — Уен-а! — тянет тоскливо старший, валяясь на подушке и комкая одеяло просто потому что хочется. — Уен-ааа!       — Выпей, — игнорирует крики Чон, садится на край кровати и протягивает блистер и стакан с водой, хоть в руки его не дает. — Да сядь ты уже, — бормочет с досадой и, когда Сан все-таки устраивается рядом, помогает запить таблетки. — Вот и все, Сан. Спи. Вставать рано.       Уен ставит на чужом телефоне три будильника, чтоб наверняка, и поднимается на ноги. За запястье хватают — Сан переворачивается на спину, свешивая голову с кровати, и мурчит подобно коту.       — Уен-а, а ты меня хочешь? — улыбка чеширского кота расплывается на лице, и Чон тормозит, глядя в горящие глаза. — Уен-а, я же видел, как ты на меня смотришь, — ноет старший, когда не получает ответа. — Ну отвеееть! Я знаю, что хочешь!       — Вот и знай дальше, что привязался-то? — рычит Уен, не зная, как еще свою панику скрыть, и разминает шею свободной рукой. Пора уходить. — Если бы ты был умнее, то заметил бы это раньше, понял бы намеки и не отшучивался. Я не «хочу тебя». Я люблю тебя, придурок, — слова встречаются со стеной молчания, и младший винит себя в том, что вообще рот раскрыл. Впрочем, они видятся последний раз, так что можно высказать все, однако душе очень больно. Настолько, что хочется разрыдаться и сбежать поскорее. — Правда, если для тебя это одно и то же, то забей. Пусть будет так. Я тебя не вожделею, Сан. Я просто хотел бы быть рядом всю оставшуюся жизнь, но... Не судьба, дружище.       — Уен-ааа, — тянет вновь Сан, когда друг замолкает, — а может... ты останешься на ночь?       Уен злится, мечется, стараясь из кожи своей вылезти, однако продолжает стоять на месте, словно внутри все не ломается, не разбивается. Он молчит. Чертовски долго и чертовски тяжело. В голове мысли еле-еле переворачиваются, и только одна бьет сильнее других: Чхве пьян, он не соображает ничего. Уен не мудак, чтоб этим пользоваться, однако Сан такой спокойный сейчас, такой доступный, и его хочется просто целовать, касаться, обнимать. Чону противно от своих мыслей, но они так заводят, что он и с места сойти не может.       «Это последний день нашей дружбы.»       — И что? Ну, допустим, я останусь, — младший сдерживает вой и отворачивается к окну, рассматривая кровавый закат и впервые вникая в смысл тревожных оттенков. — Мы переспим с тобой, на утро ты проснешься раздолбанным и больным, а еще с омерзительным чувством, что твоя жизнь не будет прежней, потому что ты изменил своей невесте с лучшим другом. И что дальше, Сан? Тебе придется жить с этим всю оставшуюся жизнь, понимаешь?       — Хорошо, — ничуть не сомневается в своих словах Сан и улыбается коротко. — Хорошо, я буду жить с этим всю оставшуюся жизнь. Зато мой мальчишник пройдет на ура!       — Ты идиот, — бормочет Уен и глухо стонет, не зная, как еще достучаться до опьяненной головы. — Ты ж не сможешь забыть...       — Значит, это будет незабываемая ночь! — смеется старший и переворачивается на кровати, утягивая Чона за собой. — Я сам это решил, мне за это и отвечать, м? — шепчет со смешком и, когда младший садится на кровать, целует его в опущенный уголок губ.       — Ты уверен в своих желаниях? — оттесняет Сана Уен и заглядывает в темные омуты глаз. — Ты хорошо подумал? — очень хочется поддаться искушению, сорвать рубашку со столь желанного тела, оставить дорожку поцелуев на бархатной коже, но совесть грызет изнутри, кусает со всей силы, стараясь сознание разбудить. — У меня на тебя есть полчаса, не более, и лучше бы в эти полчаса мы привели тебя в порядок, а не баловались с чужим доверием.       Чхве не слушает, стягивает кепку с головы младшего, снимает опущенную маску и откидывает это все в сторону, бережно накрывает мягкие губы своими, стараясь заткнуть все нравоучения, и нежно целует, не торопясь углублять. Уен тает в его руках и горит вместе с тем, ломаясь под гнетом опасений, однако сопротивляться он больше не может, а потому поддается, глаза закрывая. Чон обзывает себя всевозможными словами в голове и становится более напористым, раздвигая чужие губы и проникая языком в рот. Сан на это лишь искриться, отвечая забавами, и медленно расстегивает толстовку, мешающую тело прочувствовать.       «Времени мало...» — младший шумно выдыхает в поцелуй, пьянея от привкуса алкоголя и желания, и снимает ремень с джинсов Чхве, пока тот прощупывает его пресс. За ремнем следует ширинка, и вскоре Уен избавляется от ненужных штанов старшего, стягивая их вместе с нижним бельем. Сан только хихикает несколько мгновений, однако следом рвано выдыхает, поскольку Чон на пробу размашисто проводит по его члену рукой. Дыхание спирает где-то в глотке, пока Уен стаскивает рубашку, разорвав поцелуй, и Чхве чувствует узел наслаждения внизу живота, когда горячие пальцы разминают колечко уретры.       — Ноги раздвинь, — просит тихо младший, похлопывая по бедру, и устаивается между разведенных коленей, снимая с себя футболку. Волна сомнений накрывает с головой, но все это тут же тонет в пучине неконтролируемой злости и обиды, которые успели накопиться за те два года, что Сан ухаживал за его сестрой. Больно на сердце, хочется выть. Уен перегибается через Чхве к тумбочке и вытаскивает презерватив и смазку, прекрасно помня, где все это прячут. — Последний раз спрашиваю: ты уверен в своем желании?       Сан быстро кивает, прикусывая распухшие губы, и следит лукаво за действиями Чона, превкушая дальнейшее. «Он пьяный...» — снова проносится в голове, и Уен разочарованно голову склоняет, всятряхивая ей. Нет, он все-таки мудак с большой буквы М. Самый настоящий. «Может, просто уйти?»       Сердце громыхает осколками, бьется о грудину и ребра — младший разрывает упаковку зубами и приспускает штаны, заранее надевая презерватив на стоящий член. Сан невольно сжимает его тело бедрами, и Чон задыхается в отвращении к себе. Он наврал. Не только Чхве будет страдать всю оставшуюся жизнь.       — Ну же, — хнычет старший, извиваясь в чужих руках.       Волнуется, вероятно, да это и ясно. Первый опыт такого «соития», и организм в панике шалит, даже если и не понимает всей ситуации. Это боязно, определенно, и Уен, обильно выдавив смазку на руку, целует Сана за ухом, слышит сдавленный вздох от первого введенного пальца и опускается губами до угла нижней челюсти.       — Терпи, котенок, — шепчет, разминая стенки кишечника, и продолжает целовать, чтобы отвлечь хоть немного. Следить нельзя, нельзя засосы оставлять — если узнают, то все покойники. — Скоро будет не так больно.       Вводит второй палец, проталкиваясь в узкий проход, бормочет что-то и тихо охает от того, что коротки ногти полосуют его плечи. Сану больно — зря, наверное, это все затеяли, — но он терпит, стараясь расслабиться. Ему позволительно помечать кожу временного любовника, и Чхве этим пользуется без зазрения совести.       — Прости, — вновь шепчет Уен, извиняясь уже в сотый раз, и третий палец вводит, надеясь поскорее закончить. Процесс не приносит ему такого удовольствия, как мог бы, но жаловаться не на что. Чувство, что Чон предает всех, не покидает тяжелую голову. — Отвратный свадебный подарок...       — Уен-а, — стонет протяжно Сан, кусая губы и только сильнее пальцы сжимая. — Быстрее.       Младший тормозит, не решаясь продолжать, смотрит сверху на выгибающегося друга — друга ли? — и думает слишком долго. Сорваться с места и уйти? Закончить дело? Отчаяние прожигает сознание, оставляя неизгладимые шрамы, смешивается с желанием, и мозг взрывается миллионом мыслей. Время скоротечно. Жизнь утекает из пальцев, и если Уен начнет действовать, то секунды песчинками посыплются в самый низ песочных часов, на дно. В глубине души трескается ревность, рваными краями струны задевает и режет их — звук хлопушки отдается в ушах, и в глазах темнеет, искрами осыпается уверенность.       — Я люблю тебя, Сан, хорошо? — Чон вытаскивает пальцы, последний раз выдыхает и медленно входит.       От узости кружит голову. Сан задыхается от новых ощущений, напрягается, сжимаясь и коленями больно упираясь под ребра.       — Тихо, котенок, сейчас привыкнешь, — Уен сцеловывает слезинки с щек, аккуратно мнет чужие бедра, расслабляя мышцы и давая привыкнуть к ощущению наполненности. Ладони к груди поднимает, пальцами отсчитывает ребра и борется с желанием оставить десятки засосов на бархатистой коже.       Чхве привыкает медленно, постепенно, однако Чон его и не торопит, безропотно выцеловывает незаметный узор на ключицах и дышит тяжело, с ума сходя. Противоречивые чувства бьют по голове, но юноша откидывает их, полностью погружаясь в происходящее. У него мало времени, чтоб насладиться, а чтоб обвинить себя во всех грехах человечества — слишком много. Уен мудак, он уже знает.       — Глубже, — просит обрывочно Сан и тихо стонет, когда младший начинает двигаться, проталкиваясь чуть глубже, как и просили. Его пальцы приходят в движение, опускаются к члену, намереваясь коснуться возбуждения, но Чон перехватывает руки за запястья и приковывает над головой. Чхве хнычет и стонет своим высоким голосом, кусая распухшие губы.       Уен ускоряется, когда понимает, что старший привык, и ладонь кладет на крепкое бедро, сжимает с силой, выбивая писк, и целует впадинку между ключицами, проводит языком чуть выше, оставляет влажный след на дергающемся кадыке и только потом накрывает искусанные губы, вовлекая в долгий поцелуй. С бедра рука плавно переходит к члену, начиная надрачивать в такт толчкам, и Сан стонами своими захлебывается, жадно целует, ожидая разрядки.       Чон кончает первым. Делает пару завершающих толчков и вместе с тем размашисто проводит рукой по члену Чхве, после чего чувствует, как по пальцам стекает чужая сперма. Уен отрывается от губ, проводит языком по виску старшего, целует в лоб и, наконец, выпускает запястья, выходя и стягивая презерватив. Сан опадает на кровать, устало щурится, зачесывает взмокшие волосы назад, улыбаясь удовлетворенно. Его глаза поблескивают в полумраке комнаты, и Чон залипает на долю секунды, однако долго не позволяет себе думать и натягивает белье и джинсы.       — Иди в душ. Потом будешь спать, — тормошит он Чхве, пока в мыслях хаос царит, и с пола поднимает футболку. Бежать. Быстрее, не оглядываясь. Сожалеть потом будет. — Сан! — прикрикивает хрипло, несильно хлопает по бедру, отчего старший недовольно скулит и садится, поглядывая на Чона с детской обидой. — Сан, иди в душ, я прошу тебя. Ты должен прийти в себя.       Алкоголь на губах дурманит голову. Реальность плывет в попытке от здравого смысла отказаться, и Уен сдерживает в себе рыдания, понимая, как облажался. Он лишь носом шмыгает, стараясь себя в руках держать, провожает Чхве до ванной и молнией летит в спальню, чтобы забрать оставшиеся вещи. Кепка, маска, толстовка... Младший дрожит с ног до головы, стирает слезы, не поддаваясь истерике, и косится на часы. Отведенные полчаса подходят к концу. Мир тускнеет, меркнет постепенно, и Чон не может больше ждать. Он лихорадочно натягивает кеды и кладет уже пальцы на ручку, когда в сердце неожиданно словно иголкой укалывают. Юноша останавливается и оборачивается, бросая последний взгляд на квартиру, где когда-то началась дружба двух мальчишек. Здесь же эта дружба и заканчивается. Столько лет прошло перед тем, как все пути привели к обрыву...       Больше медлить нельзя.       Уен отвешивает себе пощечину, сглатывает боль и захлопывает за собой дверь. Пренебрегая лифтом, спускается по лестнице, попутно заказывая такси до дома, а затем до аэропорта, и сразу же залезает на заднее сиденье подъехавшей машины. Слезы стекают по щекам, оставляя за собой дорожки, и Чон только молится, чтобы Сан не успел все понять. Остатки сердца слабо пульсируют в груди, однако юноша знает, что поступает правильно — если он исчезнет из жизни Чхве, то тот терзать себя меньше будет. Все просто до тошноты и в то же время очень сложно. События ускоряются, минуты бегут друг за другом.       — В отпуск летите? — интересуется таксист, когда машина останавливает у аэропорта, и в зеркало заднего вида смотрит на пустые отрешенные глаза.       — Умирать лечу, — срывается с губ необдуманное, но большего Уен сказать и не может.       Вылезает из машины, забирает на автомате вещи и спешит к стойкам регистрации. Движения резкие, ломанные. Горе захлестывает изнутри, и тоска грызет окаменевшую душу, ломает свои клыки, однако Чону уже все равно. Через пару часов его тут не будет, и больше никто не найдет его, даже если будет очень стараться. Юноша отдает чемодан, благодарит машинально и, забрав паспорт, отправляется в зал ожидания, где останавливается у большого панорамного окна.       Самолеты, мигая в ночи, катятся по взлетной полосе, отрываются от нее и взмывают вверх с шумом. Громадные железные птицы превращаются в точки на черном полотне неба и летят между звездами, высекая искры. В небе так свободно и легко... Уен рукавом утирает слезы, проверяет табло с номерами рейсов и не сразу понимает, что на телефон приходит сообщение. Смотреть нет никакого желания, однако юноша открывает уведомления. Сан. Мысли заволакивает пелена истерики, когда слова, наконец, складываются, приобретая смысл: «Ты можешь вернуться? Пожалуйста. Нам нужно поговорить». Лихорадочно тело трясет, в панике скручивает внутренности, и мозг подсказывает, что Чхве не был пьян, а только притворялся, ведь от одного душа так резко трезвым не становятся. Зачем прикидывался? Чон смаргивает истерику, дышит глубоко, чтоб успокоиться, и еще раз проверяет в голове, мог ли пьяный человек так четко написать сообщение.       Да какая разница? Пьяный или нет — роли не играет. Все равно больше не встретятся, не увидятся.       «Позаботься о ней и не ищи меня. Хорошего медового месяца, Сан-а!» — дрожащими пальцами набирает Уен и, убедившись, что все отправилось, вытаскивает из телефона симку. По громкой связи сообщают о посадке, и, постояв еще около минуты, Чон сливается с толпой.       Небо над головой мерцает тусклыми звездами, и самолет, кажется, летит где-то между этими жемчужинами, спеша поскорее оставить всю боль в крохотном городе, который с высоты на ладошку поместить можно.