Creature Like You/ Создание вроде тебя

И это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Что такое создание, как ты, существует в моем мире.

Николь Торрес.

Всего лишь капля. Лазурный цвет стал цветом интриги. Так же как и соболино-коричневый, и топазовый, загар, и ужасные узоры кельтов. Интригующе, конечно, из-за того, как отвратительно все это было вместе, слоисто, без забот, мыслей и последствий. Дерзкий язык и остроумно подобранные слова, презрение человека, которого остановили прежде, чем он закончил то, что говорил… Вот так Андреа и попала в ее мир. Лазурный исчез так же быстро, как и появился, как и уровень смелости, который сформировали розовые губы. Юбка в конце концов перестала быть желанной, но даже это прошло. Необузданные волосы, мышьяковые глаза и такой же рот раздражали, но Миранда никогда так откровенно не говорила об одежде, прическе и внешности Андреа. Она не доверяла себе, чтобы не сказать что-то слишком неправильное, слишком неуместное («Вы понимаете, как божественна женщина, которая одевается с намерением?»), поэтому, возможно, из-за характера, Миранда воздержалась от своего совета. Она все больше и больше раздражалась из-за продолжающегося мятежа, но Майами был той соломинкой, которая сломала ее спину в Шанель. Она отрицала суровость погоды. Отказавшись от шанса остаться еще на один день в Майами для съемок, прекрасно зная, что приближается ужасное погодное явление, она пропустила бы концерт своих дочерей. Она не слушала Рахманинова, ей не нравилось ничего из того, что он предлагал, но она хотела видеть, как играют ее дочери. Конечно же, она этого не сделала. Ей не нравилось звучание Рахманинова, но еще меньше ей нравилось звучание искреннего раскаяния Андреа. Как ее глаза, большие и мягкие, как у какого-нибудь диснеевского персонажа, расширились и наполнились слезами. Как слеза, хрустальная, всего лишь капля, упала на ее раскрасневшуюся от унижения щеку. Унижение, что Миранда прицелилась в нее и выстрелила. Она никогда не промахивалась, но когда топазовые глаза смотрели вниз и в сторону от нее, прежде чем выйти из комнаты, она задавалась вопросом, не плохо ли время от времени промахиваться. Возможно, она попробует. А может, и нет. Наполовину полон. Это было хорошо, просто чудесно, что Андреа поехала в Париж. Возможности, которые она получит, будут бесконечны со всеми ведущими деятелями издательской индустрии в столице Франции, в течение недели или около того. Андреа, похоже, не разделяла ее… энтузиазма. Бедная Эмили, говорили глаза девушки. Но кем была Эмили в этот момент, подумала Миранда? Она не имела значения, когда Андреа уезжала в Париж! Миранда все ей покажет, везде ее возьмет. Она поведет ее к возможности, а потом с блеском посмотрит, как расцветает Андреа. Она хотела видеть радость и благодарность в глазах Андреа, но все, что она видела, были ярко-рыжие волосы, яркие тени для век и грустные зеленые глаза. Бедная Эмили. Миранда подумала, что, возможно, она все-таки оптимистка. Она никогда не смотрела на таможню с таким вниманием.… уравновешенностью… раньше. Она бесшумно пронеслась мимо и села в самолет, ожидая их, затем пристегнулась. Она даже слушала экстренные процедуры, кто вообще их слушал? Оптимисты, вот кто, и Миранда была уверена, что это она. Если стакан был наполовину наполнен Пеллегрино, был ли он наполовину полон или наполовину пуст? Это не имеет значения, возразила она, потому что Андреа всегда будет держать стакан полным. Ее стаканы никогда не были менее шипучими, холодными и наполненными с тех пор, как Андреа сняла свой лазурный. С нарастающим испугом Миранда поняла, что интрига осталась. Более того: она выросла. Посмотрев налево, где сидела Андреа, между ними, Миранда напомнила себе, что она замужем. Она удивлялась, почему это так важно, но втайне думала, что знает ответ. Максимальная вместимость. Оглянувшись назад среди мелькающих, толкающихся и кричащих на нее французов, Миранда остановилась, чтобы понять, что Андреа нет позади нее. Она стояла у машины и смотрела на ступеньки так, словно они были покрыты льдом и она могла соскользнуть на дорогу, если бы попыталась подняться. Она посмотрела на Миранду так, как будто это могла быть ее вина, но Миранда не видела причин для этого. Она была честна в машине, но видела тот же взгляд в глазах Андреа: ярко-рыжие волосы, яркие тени для век и грустные зеленые глаза. Теперь, когда их глаза встретились, она увидела нерешительность. Миранда опустила темные очки, и, к ее бесконечному, но хорошо скрытому облегчению, этого оказалось достаточно. Никогда еще стук каблуков Андреа не был таким успокаивающим, как в тот момент, когда она вприпрыжку взбежала по ступенькам и подтолкнула Миранду вперед, сквозь толпу папарацци, на их мероприятие. Ее сердце бешено колотилось, но это было вызвано волнением толпы снаружи, и, конечно же, не потому, что рука Андреа коснулась ее в первый раз. Конечно, нет. Ее сердце не успокоилось. Она говорила себе, что это потому, что мода, которая ходила по подиуму, была вдохновенной, декадентской, была искусством. Это было не так. Это было едва ли посредственно, но румянец на ее щеках можно было как-то объяснить. Когда она напевала, как обычно делала, когда была довольна, Андреа смотрела на нее. На этот раз она не видела ни красного, ни вибраций, ни зеленого. Она увидела белую прическу, серые глаза и лазурный цвет. Она снова была в своем гостиничном номере одна, когда наконец была честна с собой. Лазурный вчера означал интригу. Лазурный в сентябре прошлого года означал спонтанность. Но сегодня, горевала Миранда, он означал любовь. И у неё не очень хорошо получалось удерживать ее. Переливается через край. Документы о разводе в мгновение стали унылым пятном на ее цветовом спектре. Как порез бумаги, они жалили, но недолго. Она никогда не грустила по-настоящему долго, когда рядом была Андреа, и теперь она понимала, что это не потому, что девушка была компетентной. А может, так оно и было. Миранда знала, что теперь Андреа смотрит на нее по-другому. Она посмотрела ей в глаза и уже не первая отвела взгляд. Теперь она тоже была спокойнее. И Найджел тоже. Как и Миранда. Единственной, кто казался относительно нормальным, была Эмили. Бедная Эмили, которую Миранда поклялась продвинуть в отдел искусств. Близнецы решили, что хотят пожить какое-то время с отцом, зная, что, как только развод станет окончательным, пресса снова поднимет шум. Они бесконечно убеждали ее, что не злятся на нее, и обе были единственными, кто знал истинную глубину потребности Миранды в утешениях таким образом. Она долго целовала их, прежде чем проводить на вокзал, обещая звонить через день. Она знала, что этого будет достаточно (потому что теперь она была оптимисткой), и, возможно, ей удастся избавиться от чувства вины за то, что она так часто опаздывает к обеду. Андреа принесла Книгу в тот же вечер. Миранда не доверила это новой Эмили, но она не сняла каблуки у двери, как обычно. Она не стала дожидаться, пока Миранда окликнет ее по имени. Она протопала в кабинет, где ее всегда ждала Миранда, положила Книгу на боковой столик и подняла Миранду на ноги, прежде чем та успела притвориться взбешенной таким самонадеянным поведением. — Мы совершенно разные, — Сказала она совершенно без контекста, — Я пошла к Эмили и сказала ей это с глазу на глаз, извинилась, но пообещала загладить свою вину. Ты не сделала так ради Найджела, — Серьезно сказала она, глядя Миранде в глаза. Миранда поняла, что у девушки есть преимущество в росте, когда она все еще на каблуках, и она знала, что это было сделано специально. — Я заглажу свою вину перед ним, — сказала она вместо «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…». Андреа кивнула и отпустила ее руки. Миранда была разочарована тем, что контакт закончился, но перестала волноваться, когда те же самые теплые ладони обхватили ее локти. Она еще не успела это обдумать, как почувствовала, что кто-то прижался лбом к ее лбу. — Мы совершенно разные, — Повторила Андреа, на этот раз мягче, как будто это должно было успокоить, — Но мы подходим друг другу, не так ли? Миранда сглотнула. — Я оптимистка, Андреа, — Объявила она. Она наградила ее скептической улыбкой, но Андреа не стала с ней спорить, — Я оптимистка, — Повторила она, чтобы довести дело до конца, — Конечно, мы подходим друг другу, — Надменно сказала она. Но Андреа могла видеть, она знала. Она видела неуверенность, потребность в утешении в таких вещах, как любовь, особенно любовь, поэтому в своих глазах Андреа показала ей лазурный цвет, Эйфелеву башню и мигающие вспышки камер папарацци. — Я знаю, почему ты ненавидишь фрезии, — Прошептала Энди с нежностью, которой Миранда не ожидала, — Это потому, что они твои любимые, — Объявила она, как будто рассказывала какую-то невероятную тайну. — Я знаю, почему ты не сказала мне, что умеешь говорить по-французски, — Ответила Миранда, — Это потому, что ты знаешь, что я тоже могу. Тебе не нравится наступать мне на пятки. — Чепуха, — Поддразнила ее Андреа с нежной улыбкой. Миранда улыбнулась в ответ. Удовлетворение. Когда-то лазурный цвет означал для Миранды интригу. Означал спонтанность и ужасный полибленд. Означал целенаправленное невежество, решимость и упрямство. Он по-прежнему означал все эти вещи, когда Андреа носила этот цвет, но теперь он также означал теплую постель, горячий кофе и смех, который был слишком громким, где бы он ни звучал. Это означало постоянное заверение в том, что она действительно любима и не перестанет ею быть. Лазурный был просто другим цветом, другим оттенком синего каждый день ее жизни до того, как Андреа приземлилась в ее мире. С тех пор это была медленная струйка воды, капля за каплей, в ведре, которое было забыто в браке без любви. Каждый день капли падали до тех пор, пока ведро не наполнялось наполовину, пока оно не достигало максимальной емкости, пока не переливалось через край. Миранда не знала, где сейчас находится ведро в потоке, который принесла Андреа, но Миранде было все равно. Она была влюблена. Она была довольна.