На восходе солнца

Бывали дни, когда сидеть с Шохрухом было вполне себе ничего: тогда, когда он прогуливал. А это, к большому счастью Нигоры, случалось довольно часто. Она воспринимала эту небольшую передышку как заслуженную награду за свое ангельское терпение. Но также нередко он вдруг заявлялся на последние уроки, резко возвращая ее с небес на землю; довольный как слон, с охапкой сладостей, которыми он ни с кем не делился и уплетал сам. Нигора диву давалась, откуда у него деньги на все эти покупки. В этот раз он тоже объявился поздно. Опоздал на пол урока и, покорно выслушав ругань учителя по географии, сел на свое место. Но вел он себя не так, как обычно. На лице без кровинки застыло какое-то отчужденное выражение. За все оставшееся время, он ни разу не полез к Нигоре со своими противными шуточками и не попытался привлечь внимание класса очередной проделкой. Шохрух не произнес ни слова, уткнувшись в учебник и бесцельно листая его. Однако Нигора не смогла порадоваться его несвойственной молчаливости, напротив, ее охватило смутное беспокойство. После уроков она, как обычно, отсидела еще десять минут, выжидая, когда ученики покинут школу, и можно будет без угрозы спуститься по лестнице. Также Нигора обычно уходила через задние ворота, которыми почти никто не пользовался. Ей нравилась росшая там магнолия, чудом оказавшаяся в убогом дворе школы. Она еще не дошла до любимого деревца, когда вдруг услышала чьи-то голоса и притормозила. – К-как вы меня нашли? – она сразу узнала Шохруха. В его вопросе звучал неприкрытый страх. – А ты думал, что сбежать так легко? – говорил неизвестный. – Нетрудно было догадаться, что ты из ближайшей школы, щенок. Нигора крадучись подошла ближе. Спрятавшись за близ растущее дерево, она осторожно выглянула из-за него. Перед скукожившимся Шохрухом возвышался мужчина устрашающей наружности, явно головорез. – Где деньги, что ты задолжал? – И-извините, сейчас н-не получиться расплатиться, я… А-а-а! – мужчина внезапно схватился Шохруха за ухо и резко дернул его. – Что-что? Кажется, я не расслышал. – Я все вам отплачу! Обещаю…нет, клянусь! Только отпустите! – Шохрух стал хныкать. – Смотри у меня, – мужчина еще раз дернул его ухо, затем отвернул край своей кожаной куртки, демонстрируя рукоятку пистолета во внутреннем кармане. Нигора прикрыла рот ладонью, едва подавив вскрик. – Даю тебе неделю. Не принесешь мне деньги, и я этой красоткой прострелю твои зеленые глазки. Шохрух затряс головой, выражая согласие. Всхлипы сделались громче. – Вот и умница. – мужчина похлопал его по плечу и вышел через ворота. Какое-то время Шохрух стоял как вкопанный, не решаясь пошевелиться. Затем он встрепенулся и утер лицо рукавом помятой ветровки. Нигора вышла из-за дерева. – Шохрух… Он подскочил от испуга и развернулся к ней. Заплаканное лицо тут же исказила злость. – Чего тебе? – Я все слышала. За что ты задолжал этому человеку? – А тебе какая разница? – огрызнулся он. – Не суй свой нос в чужие дела. – Сколько ты должен? – настаивала Нигора, не замечая его грубости. – Ага, так я и сказал тебе. Потом побежишь к Рахим-ака доложить на меня. Ты ведь только для этого и годна – стучать на других, ябеда хворая. Это задело Нигору. – Чего ты вообще так взъелся на меня? Может, я просто помочь хочу. – И чем же, интересно? Ты себе-то помоги сначала, разваливаешься прям на глазах. Шохрух прошел мимо нее, едва не подцепив плечом. Она оглянулась ему вслед. Обычно прямая от неуемной гордыни спина в одночасье поникла и сгорбилась. Нигору захлестнула щемящая жалость, несмотря на все плохое, что этот мальчишка ей причинил.

***

Шохрух лежал на кровати, зарывшись под слои одеял и клубочком свернувшись в них. Каждый стук сердца словно отсчитывал секунды до смерти, что страшной тенью притаилась и выжидала его в конце недели. Как бы он хотел, чтобы время обратилось вспять, и его нога никогда не пересекала порог этого злополучного места. Тогда череда дерзких побед опьянила мальчика, и он, полный спеси и веры в свою неуязвимость, поставил неслыханно высокую сумму. И на этот раз удача отвернулась от него. Он проиграл целых сто рублей. Шохрух чувствовал себя так, будто его столкнули в вырытую могилу, и теперь заживо погребали, медленно закидывая комьями земли. – Шох, вылезай, пора строиться на ужин. – позвал его Даврон с соседней кровати. Тот нехотя выполз наружу. – Какой толк кушать, если ты потом все равно проголодаешься? – Тебе стоит поднять этот вопрос на следующей сходке кружка философов, – фыркнул Даврон и, отложив энциклопедию по анатомии, встал и потянулся. – Пошли давай. Шохрух так и не переоделся после школы. Подобрав с пола свою приютскую майку, он натянул ее на себя. Движения были вялыми, голова кружилась, а в горле застрял вкус желчи. Шохрух целый день не брал и крошки в рот, а тошнило его так, словно он до отвала наелся картошкой. Ему необходимо было хоть с кем-то разделить эту ношу, пока он не сошел с ума от страха. Довериться он мог только одному человеку. Он перехватил его на площадке перед столовой и увел в сторону. – Хабиб, у меня большие проблемы. Бывший весельчак смерил его долгим взглядом. – Дай угадаю, ты сделал несусветно большую ставку и проиграл ее. Шохрух зажмурился и заставил себя кивнуть, душу затопил горький стыд. В следующую секунду его щеку обожгла пощечина. – Идиот! Я же просил тебя завязать с азартными играми! – Эй, ты чего руки распускаешь! Мне итак хреновее некуда. – возмутился Шохрух, потирая место удара. – Вот так и знал, что этим и кончится! – Хабиб сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Ну и сколько же ты задолжал? – Сто рублей. Хабиб передернулся. Он приготовился дать новую пощечину, но Шохрух ловко увернулся, и его ладонь рассекла пустоту. Из уст вожака вырвалась брань. Он принялся ходить взад-вперед, остервенело потирая затылок. – Иди и расскажи все Рахим-ака. – наконец сказал он, остановившись напротив Шохруха. – Ни за что на свете! Я не хочу, чтобы у него были неприятности из-за меня. Итак он столько всего делает для нас. – Другого выхода нет! Разве что ты продашь свою почку на черный рынок. – А это идея. – рука Хабиба сжалась в кулак, и Шохрух шарахнулся от него. – Да я просто пошутил! – Нашел время для шуток, блин. Слушай сюда, ты сейчас же пойдешь к Рахим-ака и все ему расскажешь. Шохрух ненадолго замолк. – Хорошо, но не сегодня. Сначала я приложу все усилия, чтобы раздобыть эти деньги самому, и если мне не удастся, то я обращусь к Рахим-ака. – И как же ты собираешься это сделать? – ответа не последовало. – Дурак ты, Шох. – покачал головой Хабиб и вернулся в свой черно-синий строй. На ужине Шохрух силой впихивал в себя вареники. Начинкой, естественно, был картофель. К удивлению, после еды ему немного полегчало. В желудке стало тепло, а тошнота отступила. Он выдул целых два чайника чая в надежде, что это смоет его внутренние терзания. – Эй, Шох, ты чего такой молчаливый сегодня? – удивился Даврон. – Да так, устал просто, – сказал Шохрух, возвращаясь в реальный мир. Ребята за столиком бурно обсуждали что-то, но он пропустил всю беседу мимо ушей. Тряхнув головой, он стал вникать в тему разговора. – Ты до сих пор питаешь глупую надежду, что тебя усыновят? – говорил Денис Кариму, – Очнись, ты уже не везунчик и без пяти минут вожак. – В прошлом году одну флейтистку из вожаков удочерила семья актеров. Что на это скажешь? – Пфи-и, это редкий случай, который тебе не светит. К тому же она была симпатичной и талантливой, а ты уродливый и бездарный. – Да, Карим. Твой нос больше самой крупной картошки на кухне Альфина-опы. – А я не хочу, чтобы меня усыновляли, – встрял Даврон. – У меня есть прекрасный отец, который скоро заберет меня. – И я не хочу, – присоединился к нему Шохрух. – Ни одна приемная семья не сможет заменить мне родителей. В этот момент мимо их столика проходил Исмаил с пустым чайником в руках. Услыхав слова Шохруха, он резко остановился. – Будь родители живы сейчас, я бы жил просто припеваючи. Они бы давали мне столько денег, что я мог бы сыграть в любые азартные игры без угрозы быть убитым. – Ты что, был богатым, прежде чем попасть сюда? – брови Дениса взмыли вверх. – Конечно, мы жили в красивом двухэтажном доме. Папа был генералом среди военных, а мама шила платья для голливудских актрис. Они очень любили меня. Папа каждый день после работы приносил домой… Из рук Исмаила выпал чайник и разбился вдребезги, встретившись с кафельным полом. Сидящие за столиками весельчаки прекратили свои разговоры и обернулись на шум. – Перестань. Неправда это. – выговорил Исмаил в образовавшемся островке тишины. – Чего-чего? – переспросил Шохрух. – Наши родители не были такими. Зачем ты обманываешь себя? – А какими они были тогда? – с вызовом спросил Шохрух. – Уж точно не богатыми и не добрыми. И дом наш был жалкой лачугой. – всегда доброжелательный Исмаил куда-то исчез. Вместо него говорил хладнокровный незнакомец, в чьих словах был горький цинизм. Стул Шохруха со скрежетом отъехал, и он встал перед братом. Ему пришлось слегка опрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами. Теперь за ними наблюдали все остальные столики. Эхо от беспрерывного множества голосов растаяло в абсолютной тишине. – Тогда скажи мне, откуда в моей голове все эти воспоминания? Себя ведь не обманешь. Кто и врет, так это ты. – Ничего ты не помнишь. – А вот и помню! – Ну и что же? – Помню, как мама меня крепко обнимала и всегда целовала на ночь! Помню, как она нарезала фрукты мне в кашу и кормила из ложечки! И помню, как отец, придя с работы, обязательно раздавал всем нам сладости! Он даже водил нас в парк и покупал сладкую вату! Разве плохие родители будут делать такое?! – Ни черта ты не помнишь, – Исмаил горько усмехнулся. – Мать была безвольной слабачкой, а отец – беспросветным алкоголиком. Шохрух вцепился в ворот майки брата и дернул его к себе. – Возьми свои слова обратно. – потребовал он. – Нет. – ухмылка стала шире, от нее бежали мурашки по коже. Шохрух со всего размаху впечатал кулак в челюсть брата, разбивая его губу в кровь. Исмаил даже бровью не повел, безразлично отерев рот рукавом майки. Это еще больше разозлило Шохруха, и он вновь накинулся на него, в беспорядке молотя его руками по лицу и телу. Исмаил даже не пытался отбиться, свободно позволяя себя бить. – Сволочь! Неблагодарная скотина! Безмозглая амеба! Свинья! – в бешенстве орал Шохрух. Мальчишки с ближайших столиков кинулись к нему и попытались оттащить от Исмаила, но он вновь и вновь вырывался, и снова набрасывался на брата. Тут к месту драки протолкнулась воспитательница Мишель и с разбегу дала ногой под дых Шохруху. Тот отлетел на пару тройку метров, снеся по пути несколько столиков. Столовую наполнил оглушающий звук бьющейся посуды, что градом посыпалась с них. – Что вы тут устроили?! – крикнула она. – Забыли, где находитесь?! Это столовая детского приюта, а не боксерский ринг! Шохрух с громким стоном еле поднялся на ноги. Мишель указала на дверь. – Живо к директору. Оба. Путь до кабинета Рахима протек в гнетущем безмолвии. Исмаил всеми фибрами кожи ощущал волны ненависти, исходившие от Шохруха. У него саднило все лицо и грудь от тумаков братика, а у того скрутило все органы от мощного удара Мишель. Директор приюта был немало ошарашен видом братьев на пороге своего кабинета. – Боже правый, почему ты такой побитый, Исмаил? – Мы подрались, Рахим-ака. Директор прокашлялся в кулак, стараясь скрыть изумление. Он знаком пригласил их сесть перед письменным столом. – Итак, в чем же причина…драки? – спросил он, когда они расположились. – Он оскорбил наших покойных родителей, Рахим-ака. Я не мог этого стерпеть. – тут же высказал Шохрух. Рахим задержал взгляд на Исмаиле, но тот не желал вступать в зрительный контакт. – И ты решил, что это дает тебе право бить собственного брата? Шохрух растерялся. – Но…но это же родители… – А это твой брат. Далее Рахим прочел ему дежурную лекцию о важности кровного родства и необходимости проявлять почтительность к старшим. И перед тем, как отпустить, в наказание оставил его дежурным по кухне на целую неделю. – Худший день в моей жизни! – посетовал Шохрух, покидая директорский кабинет. Теперь, оставшись с Исмаилом наедине, Рахим словно сбросил маску строгого родителя, и под ней обнажилась какая-то неземная усталость и печаль. А юноша был абсолютно спокоен, смиренно ожидая любого наказания. – Зачем ты так, Исмаил? Это совсем непохоже на тебя. – Знаю, что неправ, но каждый раз, когда он с такой любовью вспоминает отца, внутри меня все просто переворачивается. Он не заслужил всего этого обожания, не заслужил. Рахим перегнулся через стол, настойчиво заглядывая в глаза Исмаилу. – Я понимаю тебя, мальчик мой, но прошу, не отнимай у Шохруха эту иллюзию. Все, что у него осталось от семьи – это ты и эти жалкие воспоминания. Не лишай его хотя бы их. Исмаил коротко кивнул. – А теперь иди и помирись с братиком. Шохрух в одиночестве стоял у беседки, подперев плечом один из ее столбов. Когда Исмаил приблизился к нему, он неловко сменил позу. – Послушай, – начал Исмаил. – Мне не стоило так говорить про родителей, сам не понимаю, что на меня нашло. – Я знаю, в чем дело. По правде говоря, я тоже иногда злюсь на них. – Правда? – Да, каждый раз, когда кого-то усыновляют, или я вижу, как папы и мамы забирают одноклассников после школы, я жутко завидую и невольно начинаю обвинять их в том, что они умерли и так просто оставили нас. В душе Исмаила заскребли кошки. – Прости меня. – Нет, это ты меня прости, у меня не было никакого права поднимать на тебя руку. Просто сегодня не самый лучший день, столько всего навалилось. – У тебя какие-то проблемы? – обеспокоился Исмаил. Искренняя участливость в тоне брата едва не сподвигла Шохруха выложить тяготившую тайну, но он сдержал язык за зубами. – Да там, свои хулиганские дела, которые пай-мальчики не поймут. – Опять нахватал двоек, что ли. «Ах если бы» – с горечью подумал Шохрух. А ведь всего-то пару дней назад это было самой большой неприятностью для него. – Ну что, мир? – Ага. Исмаил развел руки для примиряющего объятия, и Шохрух без особого энтузиазма вступил в них. Он громко ойкнул, когда брат стиснул его чересчур сильно. – Полегче ты, у меня все тело ломит после пинка Мишель. – А чего ты хотел, она же десять лет тхэквондо занималась. Перед тем, как разойтись по своим блокам, Исмаил окликнул братика и сказал: – Ты же знаешь, что если понадобится помощь, то ты всегда можешь положиться на меня. – Буду иметь ввиду. – выдавил из себя Шохрух, прогоняя видение того громилы, простреливающего его глаза.