На восходе солнца

Азим сидел на одной из скамеек больничного розария и карандашом подправлял наброски в своем блокноте для эскизов. Только что он закончил осмотр у окулиста и теперь ждал, когда за ним приедет Васит. Увлеченный штрихованием и нанесением полутеней, он не сразу заметил подошедшего к нему директора. – Ну что сказал врач? – Рахим-ака, – блокнот мгновенно захлопнулся, и паренек подскочил вверх, будто солдат при появлении своего командира. – Ты чего так пугаешься, – хохотнул Рахим. – Со зрением-то все в порядке? – В целом да, но окулист порекомендовал мне меньше рисовать. – И ты, не успевши выйти за порог его кабинета, делаешь прямо противоположное. – Напротив, я должен рисовать как можно больше. Скоро вступительные, а достойных картин для собеседования у меня почти нет. – Разве творческий блок не ломится от них? – Все не то, Рахим-ака. Они хороши, но я хочу быть лучшим. – Узнаю свое воспитание, – Рахим потрепал Азима по голове и ткнул пальцем в его блокнот. – Покажешь свои творения? По лицу Азима скользнула тень, он стал технично прятать блокнот за спину. – Да там несерьезные каракули. Они не достойны ваших глаз, ака. – Что за глупости, – засмеялся Рахим. – И все же дай взглянуть на эти твои «каракули». Он попытался выхватить у Азима блокнот, но тот ловко увернулся. – Давайте я вам лучше в приюте покажу свои лучшие работы. – Хватит ломать комедию. Показывай давай. – Не могу. Странное поведения Азима пробудило подозрение Рахима. Он решительно перехватил его руки и силой выдернул блокнот. Стальная хватка художника оставила следы от пальцев на обложке. Рахим раскрыл его, и первый же рисунок заставил его остолбенеть. С перемятой от ластика страницы на него озорными глазками глядела маленькая девочка с щербатой улыбкой. Он открыл следующую и узрел белобородого старца с глубокими морщинами. Далее также был изображен человек. Рахим стал лихорадочно перелистывать страницу за страницей, и с каждой на него смотрели люди. – Как ты мог… – выдохнул Рахим, но сразу оборвался, когда раскрыл последнюю из страниц. Его прошиб пот. – Рахим-ака? – испуганно окликнул его Азим. Ошибки быть не могло. Вырез глаз, форма губ, непослушные волосы, что вихрем закручивались у острого подбородка. Это была она. – Покажи. – Что? – Покажи ее, – он чуть подрагивающим пальцем указал на нарисованную девушку. – Где ты ее увидел? – Азим стал колебаться, и Рахим неожиданно резко прикрикнул: – Ну же! Художник сглотнул и быстро засеменил к выходу из розария. Рахим шел позади, едва не наступая ему на пятки от нетерпения. В лифте они спустились на минусовой этаж, коридор которого заканчивался дверью в морг. Туда Азим и завел его. Единственным источником звука здесь было жужжание флуоресцентных ламп, сырой воздух наполнял запах формалина. Вдоль стен выстроились кушетки с уже бездыханными телами. Их покрывали белые простыни, на больших пальцах висели надписанные бирки. – Вот, – Азим показал на один из трупов, к нему Рахим и приблизился. Он осторожно снял простыню с лица умершей. Молодая незнакомка, чья жизнь была так безвременно оборвана. Как же похожа, но эта была не она. И не могла быть ею. Глупая надежда, что вспыхнула и погасла, как зимний фейерверк. Рахим попятился назад. – Извините меня, – подал голос Азим. – Я подумал, что раз людей рисовать нельзя, то можно хотя бы мертвецов. – Никогда больше не спускайся сюда. – Этого не повторится, ака, обещаю вам. Рахим отступил еще на несколько шагов, его спина уперлась в стену. Прикрыв лицо ладонями, он судорожно выдохнул. – С вами все в порядке? Он отнял их от лица и посмотрел на побледневшего Азима. Парень настолько перепугался, что сейчас своим цветом не отличался от окружающих их трупов. Рахим понимал, что выглядел ничем не лучше него. – Уходи, Азим, – вымолвил он, напрягая сковавшиеся голосовые связки. – Наверняка Васит уже приехал за тобой. Азим еще несколько раз принес свои извинения и пулей вылетел из морга. Рахим ненавидел это место, тем более, когда оставался здесь совершенно один. Годы медицинской практики не смогли уменьшить его боязливый трепет перед мертвецами, этими по сути бездушными оболочками. Но в данный момент он не видел их перед собой. Его разум витал в абсолютно ином измерении; в далеком-далеком прошлом, где мир вокруг казался намного больше и светлее. Отчий дом ютился в одном из районов Карасу. Несуразный, обветшавший, с протекающей, сколько не чини ее, крышей. Но родители, сумевшие перебраться в столицу из отдаленного аула, гордились своим ничтожным клочком земли, куда едва умещалась их многодетная семья. Рахим был самым младшим среди своих бесчисленных братьев и сестер. Последнее звено в пищевой цепочке. Ему никогда не покупали одежду – он донашивал все за братьями. К моменту, когда она переходила к нему в руки, это уже были жалкие поношенные тряпки. Его порция еды была самой ничтожной – неаппетитным ошметком со дна казана. Он никогда не наедался досыта этими пропитанными жиром остатками. Последний, кому наливали чай, самый последний в очереди в ванну, всюду всегда последний. Привычка уступать впиталась в него вместе с материнским молоком. Однако мальчик, не знавший другой жизни, чувствовал себя вполне счастливо и комфортно среди этой обстановки нищеты. Когда ему шел восьмой год, в доме разразился грандиозный скандал. Родители, запершись за кухонной дверью, бурно спорили о чем-то. Голос матери то и дело подскакивал до истеричного визга. Сквозь порванное кружево оконных занавесок Рахим видел, как тряпка в ее руках беспорядочно порхала от активной жестикуляции. – Не позволю! Это наш дом, наш! Чтобы я впустила сюда какую-то оборванку с ее ублюдками?! Отцовский нрав был от природы спокойным и невозмутимым, но в тот раз он сорвался на властный выкрик. Испугавшаяся мать сразу умолкла, в корне загасив свое сопротивление. Позже из разговоров братьев Рахим узнал, что несколько дней назад внезапно скончался младший брат отца, и теперь он собирался принять под крышу потерявшую кормильца семью. На следующий день к их дому подъехала дребезжащая жигули и ссадила у порога тощую женщину с младенцем на руках. За ее юбками пряталась лохматая девчонка, по виду ровесница Рахима. На ней было надето атласное платьице, из-под которого торчали тощие ноги с острыми коленками. Отец радушно встретил новоприбывших и велел скрежещущей зубами жене подать им чай. Он расположил женщину с ее детьми в гостиной, выделив для нее диван-раскладушку, а для девочки расстелив курпача на полу рядом. С тех пор они и зажили все вместе. В до того итак тесном домике сделалось еще невыносимее. Женщина вела себя предельно скромно. В лишний раз не подавала голоса и изо всех сил старалась услужить хозяйке дома, какую бы грязную работу та не поручила. Чего нельзя было сказать о ее дочери. Девочку звали Васима. Оказалось, она не имела никакого кровного родства с покойным братом отца Рахима. Васима была рождена от первого брака его овдовевшей жены, что делало ее двойной мишенью для мамы Рахима. При каждом удобном случае она не преминула повторять, что девочка – абсолютно чужой для них человек и обязана ноги им целовать за то, что согласились ее принять. Но Васима не разделяла эту точку зрения. Она, в противоположность своей маме, была наглой и временами вела себя неслыханно дерзко. В первую же неделю она довела до слез одну из сестер Рахима, хотя та была старше на два года, и избила одного из его братьев, хотя тот был в два раза выше. За каждый такой проступок мать Рахима ставила девочку в угол и заставляла сидеть на горохе, пока она не начинала раскаиваться в своих прегрешениях. Но спустя день или два Васима успешно забывала о своих обещаниях исправиться и вновь затевала какую-нибудь проказу. Рахим относился к Васиме с некоторым остережением. Хотя она и вызывала у него любопытство, он по возможности избегал ее. Так продолжалось несколько недель, пока не произошел полуночный инцидент. Тогда Рахим пробудился посреди ночи. С виска на подушку капал холодный пот, сердце лихо заходилось в груди. Приложив ладонь к разгоряченному лицу, он осел на кровати, пытаясь отойти от только что привидевшегося кошмара. Страх не спешил рассеиваться. Мальчик осторожно выбрался из постели и на цыпочках вышел из детской, стараясь не разбудить своих братьев. Он прошел мимо полуоткрытой двери в гостиную, под ногами предательски скрипнула половица. Выбравшись во дворик, Рахим подбежал к торчащему из земли крану и осторожно повернул его ручку. В тишь перемигивающейся звездами ночи вплелся мерный звук стекающей струйки воды. Мальчик зашептал: – Вода-вода, выслушай меня, Унеси мои сны, Туда, где не сбудутся они… – Что ты делаешь? Рахим вздрогнул и поспешно обернулся. За его спиной стояла Васима и потирала заспанные глаза. Он тут же смутился, будто его застали за чем-то позорным. – Рассказываю свой сон воде, – пробурчал он. – Зачем? – она подошла чуть ближе. – Чтобы он не сбылся, – сказал он тоном, которым говорят детям об элементарных вещих. – Сама не знаешь, что ли? – Нет. – Рахим с досадой вздохнул, закрыл кран и хотел уже зайти обратно в дом. – А расскажи свой сон мне. Он недовольно уставился на нее. – Ты что, сны – это как секреты, кому попало не расскажешь. – Мне ты можешь рассказать, – Васима лукаво улыбнулась и, склонившись к нему, перешла на заговорщический шепот: – Я-то точно сделаю так, чтобы твой сон не сбылся. Недовольство в его взгляде сменилось недоверием. – Врешь. – А вот и нет, – она принялась кругами ходить вокруг Рахима, вынуждая его крутиться вокруг своей оси. – Скажу тебе по секрету: я умею превращаться в птицу. Если ты мне расскажешь свой сон, то я стану ею и унесу его далеко-далеко. Туда, где он точно никогда не сбудется. – И в какую же ты птицу превращаешься? – с подозрением сощурил он глаза. – Небось в майну? – Нет, в свою собственную, – она остановилась и развела руки в сторону, изображая крылья. – В птицу Карасу. Рахим лишь фыркнул и юркнул внутрь дома, оставив Васиму стоять в этой комичной позе. Но с той ночи скептицизма в нем поубавилось. Кошмары продолжали снится, как бы усердно он не рассказывал о них воде. Очередной из них особенно сильно напугал Рахима. Тогда, не видя уже другого выхода, вместо крана во дворе он подошел к спящей в гостиной Васиме. Опустившись на колени у курпача, он потряс ее за плечо. В полумраке блеснули черные, как бездонный колодец, глаза. – Море, – горячо выпалил он. – Мне приснилось море. Сначала все было хорошо: я плавал, светило солнце, а потом вдруг сгустились тучи, поднялись волны, и я стал тонуть… Как ни странно, Рахиму намного полегчало после. Вернувшись в свою постель, он без труда провалился в следующий сон, и на этот раз ему снилось прекрасное голубое небо, по которому парила маленькая птичка. «Это и есть она? – подумал он перед пробуждением, – Птица Карасу?». С тех пор, когда бы его не беспокоили кошмары, он смело шел рассказать их Васиме. А она всегда была готова выслушать каждый из них. И не важно, спала ли при этом или бодрствовала.

***

Шли годы, доверие Рахима к Васиме только крепло. Хоть днем она и вела себя легкомысленно и порой чересчур невыносимо, но ночью нельзя было сыскать собеседника лучше нее. Теперь Рахим мог доверить Васиме не только свои сны. Он без опасней делился с ней своими самыми смелыми мыслями и потаенными тайнами. Она всегда с интересом внимала ему и охотно делилась словами в ответ. Словами, которые то умиляли своей наивностью, то поражали своей глубиной. Но сколько бы они не разговаривали, с ее стороны всегда оставалась какая-то недосказанность. Рахим никак не мог отделаться от этого ощущения. Васима стала для него захватывающей головоломкой, которую он мечтал когда-нибудь разгадать. Особенно его удивляла ее мечтательность. – Когда я выросту, то открою собственный приют и возьму под свое «крыло» всех-всех сирот. А еще у меня будет большой-пребольшой сад, и в нем будут расти только синие розы. Целое море из синих, как небесная глазурь, роз. – говорила она, и в ее глазах искрилась непоколебимая вера. – Дурочка, как в один приют могут поместиться все сироты на земле? – снисходительно усмехался Рахим. – И где ты вообще видела синие розы? Их точно не существует. – А у меня они будут существовать. Вот увидишь. – убежденно отвечала девочка. Шли годы. Детство сменило отрочество, а за отрочеством пришла юность. Васима цвела день ото дня. На место гадкого утенка пришел вполне симпатичный лебедь. Рахим стал испытывать к ней нечто большее, чем дружеские чувства. Однако робость не могла заставить его сознаться в этом даже себе. Когда пришла их семнадцатая весна, он поступил в медицинский институт, став большой гордостью для семьи, а она всерьез увлеклась шитьем. На свою первую стипендию и скопленные на подработке деньги Рахим купил ей швейный станок. Васима была на седьмом небе от счастья и стала дни напролет коротать у станка, обучаясь искусству шитья. Вся ее буйная энергия уходила на это. Вскоре мать Рахима стала все чаще поднимать тему замужества Васимы. – Она становится обузой. Нигде не учится, деньги не зарабатывает. Замуж ей пора. В ее возрасте я уже носила третьего ребенка! Услышав ее слова, Рахим не на шутку перепугался и стал лихорадочно думать о том, как избежать этого. Единственным выходом было жениться на Васиме самому, но у парня не набралось бы мужества попросить у родителей дозволение на такое. А потом Васима начала странно себя вести. Она стала часто ускользать из дома, ссылаясь на различные причины. При этом подолгу прихорашивалась перед выходом. Нрав ее стал на удивление покладистым; она все время витала в облаках. И прежде, чем домашние осознали что к чему, в их обиталище пожаловала сваха с просьбой отдать Васиму замуж за ее сына. Двадцать четыре года, военнослужащий, родом из Намангана, но прописка ташкентская. Семья, не долго думая, дала согласие. Где еще они сыщут такого хорошего жениха? Да и девочке почти восемнадцать, в таком возрасте уже стыдно ходить в девицах. Рахим был абсолютно разбит. А увидев, насколько Васима счастлива от предстоящей свадьбы, его поглотило отчаяние. – И чем только я заслужила Арифа? Я по уши влюбилась, Рахим, окончательно и бесповоротно. – каждое слово кинжалом вонзалось в его сердце. – Тебе интересно, как мы познакомились? – ответа не последовало, но Васима продолжила: – Мы встретились на базаре, когда я ходила покупать ткани. Я сразу его приметила, ведь он такой красавец, но и подумать не могла, что приглянулась ему в ответ. А потом он последовал за мной и… – Прекрати. – Почему? – она нахмурилась. – Тебе неинтересно? – Неужели тебе не видно, что мне больно это слышать?! – Больно? Но почему? – Ты мне нравишься, вот почему! – выкрикнул Рахим. – Я не хочу, чтобы ты выходила за него. Не хочу, чтобы ты вообще за кого-то другого выходила. Пожалуйста, останься здесь, со мной. Васима в изумлении захлопала глазами, а затем разразилась смехом. – Рахим, ты что, ты же мне как брат. Хотя она и обратила все в шутку, но с тех пор стала избегать Рахима. Да и он, потерявший последнюю надежду, не пытался заговорить с ней. Дом охватил предсвадебный переполох. Все были взволнованы скорым бракосочетанием, а Рахим молча старался смириться с неизбежным. Он считал дни до ее свадьбы, как до конца света. И когда в начале улицы зазвучали карнаи и сурнаи, ему показалось, что что-то внутри его души навсегда погасло. Он беспомощно наблюдал за тем, как жених пересекает порог их дома; как под улюлюканье дружков разрывает белую ткань и кормит их пловом из ладони; и как под руку уводит Васиму, такую прекрасную в своем подвенечном платье. В тот миг она казалась счастливейшим человеком на свете, а он – самым несчастным из всех.

***

Пелена воспоминаний рассеялась, Рахим очнулся и обнаружил себя стоящим в морге. Кончики пальцев совсем охладели. Он в последний раз взглянул на лицо бездыханной девушки и вернул ткань на ее лицо. – Тебя больше нет, – произнес он посиневшими губами. – Твои мальчики – все что от тебя осталось. Он вспомнил солнечную улыбку Исмаила и вечно растрепанного Шохруха, и внутри разлилось спасительное тепло.