Лучик света

      После сражения у деревни Смольское и последующего отступления артиллерийская рота капитана Дюве стояла в маленькой деревушке Новозайчевско. Сто тридцать потрёпанных солдат, обвязанных бинтами, разводили костры, чистили мундиры, распивали ром, пели песни и наполняли шум костра рассказами о былом сражении. В ветхом, покосившемся домишке, стоявшем в центре деревни, расположились капитан Леонардо Дюве и его друг и товарищ штабс-капитан Лиахиль де Халь. Лиахиль в рубахе начищал сапоги, а Леонардо в порванном, измазанном грязью и кровью мундире перебирал сведения о потерях и приказы о дальнейшем передвижении. В приказах говорилось о том, что и так знал Дюве. Четыре года академии и недавний боевой опыт позволяли ему чётко представлять театр военных действий. Было ясно, что после арьергардного сражения при Смольсоком армия отступит за границу Гании, оставив союзника на растерзание, то есть компания уже проиграна.  — Знаешь, мой друг, читал Треву, — положив бумаги, откинув длиные, изящные волосы, начал говорить Дюве, — он пишет, что одно событие это следствие других событий, предшествующих ему. То есть все наши действия предопределены другими действиями и не зависят от наших желаний. Что ты об этом думаешь?  — Я думаю, — говорил Лиахиль, надевая начищенные сапоги, — что всё это дела учёные. Я ж это называю судьбою.  — Да, — продолжал Дюве, — но ведь вы едите грушу, а не яблоко, потому что она слаще?  — Вы знаете, что в нашем положении, военном, это не имеет значение. За дверью послышались шаги, и в избу вошёл кудрявый унтер-офицер с порванным руковом:  — Ваше благородие! Местные недовольны, с вилами стоят, кричат!  — Что случилось? — спросил Дюве.  — Говорят, что наши нечисть укрывают! Дюве, посмотрев недоумевающе строгим взглядом на растерянного унтер-офицера, понял, что дело это не разрешиться без его участия, взяв двууголку со стола, направился к двери. Лиахиль, нацепив на рубаху шинель, последовал за ним. Крестьяне, столпившись у деревянной церквушки, били в небом вилами и кричали: «Долой нечисть! На костёр!» Солдаты окружившие толпу уже взялись за штыки, как Дюве, Лиахиль и унтер-офицер с рваным рукавом, пробившись через плотное скопление солдат, вышли к разъярённым крестьянам.  — Шум из-за чего? — прокричал Дюве.  — Долой нечисть! На костёр! — в ответ кричали мужики. Один из крестьянам в шапке меховой и красном кафтане, по виду самый учёный, подошёл к Дюве:  — Ваше благородие! Солдаты ваши колдуна укрывают, вот и народ недоволен!  — Ах вот оно как! — сказал Дюве и втот же момент толпа затихла. Он посмотрел на Лиахиля: в его глазах сверкал ужас. Переведя взор на солдат, Леонардо подозвал одного и приказал привести этого колдуна. Через минуту перед крестьянами и солдатами стоял мужчина лет сорока с растрёпанной рубахой и накинутой на неё солдатской шинелью. Его лицо выражало сильнейший страх, какой появлялся тогда, когда жизнь человека зависит не от него самого.  — Колдун! Сжечь! — кричали крестьяне.  — Я вам говорил, я не колдун, а алхимик, лекарь! — сказал мужчина, затем обратился к Дюве: — Хоть вы, ваше благородие! Хоть вы спасите! Дюве, окинув толпу взглядом и кивнув мужчине, шопотом обратился к Лиахилю:  — Сожгут ведь! И не подумают!  — Разогнать прикажите? — вмешался унтер-офицер с рваным руковом.  — Ещё чего! Чтобы наших кого закололи! Ни за что! Тут по-хитрому нужно, — проговорил Дюве, обратившись взглядом к Лиахилю. Лиахиль хорошо ладил с мужиками, потому что с детства жил сними и работал с ними. Род де Халь хоть и знатный, но небогатый. Поэтому ещё с детства Лиахилю, имевшему титул виконта, приходилось трудиться наравне с крестьянами, оттого он знал и понимал их. Его всегда посылали договариваться с мужиками об изъятии зерна и оттого к нему за решением данной проблемы обращался Дюве. Лиахиль покачал головой, подошёл к колдуну и, взяв его за плечо, обратился к толпе крестьян:  — Люди! Какой же это колдун? Это ведь простой мужик! Как вы и как я! На лицах крестьян выказалось недоумение. Они не могли понять то, что колдун мог быть простым мужиком.  — Люди! — продолжал Лиахиль, мня плечо колдуна, — колдуны проклятия наводят да грехи совершают, а этот врачевает. Отчего же он колдун? Мужики переглянулись и хотели уже уйти, как кто-то из толпы крикнул: «Мужики в деревне живут и на поле работают, п это колдун собачий!» Лица крестьян озверели от ярости, животный оскал, сидевший далеко в глубине души мужиков, выбрался наружу. Снова послышались возгласы: «Долой нечисть! На костёр!» Толпа дрогнула и двинулась на колдуна. Лиахиль открыл рот, приготовился говорить, но не успел. Прозвучал громовой грохот. Первые ряды крестьян свалились намертво. Над головами солдат поднялся густой дым. Ударила картечь. В то время, когда Дюве и Лиахиль общались с мужиками, фейерверкер с пробитым кивером и два канонира переполненные страхом выкатили орудие из амбара, зарядив его картечью. Когда толпа двинулась, они выстрелили. Глаза мужиков расширились от вида продырявленных, истекающих кровью тел. Крестьяне побежали, толкая и давя друг друга. Оглушённый выстрелом Дюве, стоял неподвижно. Он видел, как Лиахиль, подбежав к фейерверкеру с продырявленным кивером, стал бранить того, угрожая поркой, видел, как канониры и, рядом стоявшие, солдаты защищали фейерверкера, но ничего не мог ни сказать, ни сделать. Слова унтер-офицера привели его в чувства, звон в ушах пропал, звук стал чётким, что можно было расслышать неподалёку жужжащего комара. Обтирая платком пот с лица, Дюве распорядился, чтобы все разошлись и орудие было возвращено в амбар. Он решил не наказывать фейерверкера, на что Лиахиль вспыхнул, но Леонардо быстро пресёк его, успокоил и пригласил колдуна к себе в избу. Дюве, сняв двууголку, уселся за стол подле самовара, а Лиахиль пристроился к стенке на табуретке. Колдун робко вошёл, поклонился и замер в ожидании по середине комнаты. Леонардо тут же указал ему рукой на скамью, стоявшею у стола. Неуклюжими движениями ног колдун сел напротив Дюве.  — Чаю? — обратился к колдуну Леонардо, поднося чашку к самовару.  — Спасибо, ваше благородие, — сказал колдун, когда Дюве уже поставил чашку перед ним.  — Ну что ж, как именовать вас?  — Грацем Бульем, ваше благородие!  — Так вы колдуете, господин Бульем?  — Да какой там, ваше благородие! — всхлипывая, говорил Грацем, — еле же масло от боли да отвар против насекомых это колдовство, то гореть мне на костре!  — Врачуете значит!  — Наших обирает! — сказал до сих пор недовольный Лиахиль.  — Помилуйте же! Мне б покушать только да крова на ночь!  — Как в Новозайчевском оказались-то? — наливая уже вторую чашку чая, спросил Дюве.  — Долгая история, ваше благородие!  — Так мы не торопимся, — разводя руками, произнёс Леонардо.  — Ну дак слушайте: я фельдшером был при дивизии генерала Тента, знаете такую?  — Да да, — почёсывая подбородок, говорил Дюве, — разбили её месяц тому назад.  — Верно-с, ваше благородие! Так и побежали кто куда. А мне бежать-то и некуда. Благо купец один, добрый человек, до Смольского довёз.  — Смольское… — тихим голосом проговорил Дюве, оборачивая свой взор на Лиахиля. Тот понял, что означал взгляд Леонардо: пять тысяч солдат посланы против тридцати только для того, чтобы остальные двадцать успели отступить. Как не говорил генерал Мактерберг, командующий сражением, о величии, о подвиге, в окружении смерти, огня невозможно было поверить, что дело это великое и достойно награды. Дюве был назначен командующим батарее: как не тяжела была это ноша для юного капитана, он справился, удержал высоту, но потерял половину своей роты и три орудия. И хоть генерал Мактерберг высоко оценил подвиг артиллеристов, что слез с коня и обнял чумазого и оборванного Дюве, но потеря стольких людей сильно ударила по Леонардо: ночь после сражения он не спал, а на следующий день был сам не свой: погрузился в книги и был молчалив, что совершенно не свойственно ему. Дюве старался не показывать свою внутреннюю печаль, и у него это даже получалось, но от своего самого близкого друга, Лиахиля, он не мог скрыть этого. И Лиахиль понимал, что его друг хотел передать этим самым взглядом, он понял всю ту печаль и скорбь, которую тот испытывал.  — Да, Смольское, мы там были, — продолжал Дюве, уже обернувшись к колдуну, — вы уже, думаю, заметили…  — Да, ваше благородие, — произнёс Грацем.  — Но извините — перебил, извольте продолжить!  — Так вот, через неделю из Смольского бежать стали, ну и я со всеми: прибился к обозу какого-то мужика, он меня до сюда и довёз. Снял навес у старосты за последние свои медячки. На следующий день думал идти дальше, как вижу солдаты идут, ну а я сразу за дело! А солдаты ваши, голубчики, мне и поесть дали, и кров нашли, и одёжку новую! Вот так и получается, ваше благородие.  — С чего же тебя за колдуна приняли? — пренебрежительным тоном спросил Лиахиль.  — Да а я по чём знаю? У мужиков все учёности — колдовство! — испугавшись, произнёс Грацем. Лиахиль, посмотрев на него, отрицательно покачал головой. (Это был его любимый жест в самый непонятных для него ситуациях)  — И всё же, — начал Дюве, допивая уже треью чашку чая, — хороший вы человек, я погляжу! Можете с нами до границы дойти, а там вас определят. Теперь же ступайте, поздний уже час. Грацем, раскланялся, осыпал Дюве словами благодарнсоти, робкими шагами дошёл до двери. На его лице сияла улыбка, разговор явно доставил ему удовольствие, которого он не получал очень давно. Хотел было уже выйти, как Грацем услышал голос:  — Учти! Жизни тех мужиков на твоей совести! — злобно сказал Лиахиль. Грацем, потупив немного у двери, вышел, ничего не ответив. Леонардо, сняв мундир и расстегнув жилет, лежал на кровати, Лиахиль в рубахе и портках устроился на печи.  — Ты был чересчур груб, — проговорил тихим, размеренным тоном Дюве.  — Столько невинных погубили! А этому всё ничего! Идёт улыбается! — в глазах Лиахиля вспыхнула ярость,  — Не он же стрелял?  — А тому тоже всё ничего! Выпороть бы его следовало! — покраснев, Лиахиль этими словами хотел высказать своё недовольство, которое разъедало его изнутри, по поводу того, что фейерверкер с пробитым кивером остался без наказания.  — Вы просите меня наказать человека за то, что он просто человек?  — Человек простых людей не убивает!  — Я не могу судить человека за то, что он боится!  — Он убивает!  — Страх порождает силу, которая и начинает действовать. Сила страха заставила солдат подняться против крестьян, но эта же сила страха заставила солдат выстоять при Смольском… Когда Дюве произнёс «при Смольском», Лиахиль сквозь злобу и ярость снова увидел ту печаль и скорбь, наполнявшую Леонардо. Он уже не мог злиться. Лиахиль вспомнил Смольское. Как в их маленький редут залетела граната, как молодолй канонир, расталкивая остальных, бросился грудью на гранату, как его разорвало на кусочки и кровь разбрызгалась по всему редуту. «Боялся ли он тогда? — думал Лиахиль, — да, конечно, боялся! Но чего он боялся больше смерти?»  — Я всё это говорю к тому, — заключал Дюве, который всё это время говорил и которого Лиахиль не слушал, — что это не могло быть иначе, так как всё это следствие силы страха, не зависящий от нас. И никто здесь не виноват!  — А может ты и прав, а впрочем я не знаю. Давайте спать! — произнёс Лиахиль и потушил светильник. Дюве ничего не ответил, загасил светильник и ещё долго не мог уснуть: он думал о сражении при Смольском, сколько он потерял людей и почему это не могло быть иначе, думал о сегодняшнем происшествии с крестьянами, о том, как мужики будут завтра провожать солдат, думал о колдуне, и почему простого фельдшера посчитали колдуном…