Лучик света

            Три года спустя…       Даже в Гамфурте ощущалось присутствие зимы. Февраль выдался холоднее, чем обычно: северные порывы ветра достигали самых южных берегов Энтроплита и устремлялись по морю к островам Джиардании. Был ли этот холод предзнаменованием или же сменой климата, о которой уже давно толкуют учёные? Никто не придавал морозу сверхъестественное значение, ведь сказки о колдунах и волшебницах в прошлом, а слушать учёных, это как играть в карты и поставить ведущим самого пьяного из компании, то есть никогда нельзя понять мухлюет ли он, или же ему сопутствует везение.       Корабль, ударяясь о волну, разрезал её, легонько приподнимаясь всем своим корпусом, а затем опускался и снова ударялся о волну. Покачивание сопровождалось жутейшим скрипом, который ощущался во всех частях судна. Гробовое молчание добавляло этому звуку некую поэтичность, и будь кто-нибудь из присутствующих там поэтом, то точно бы подобрал какие-то таинственные строчки. Скрипя по полу, мужчина в серой шинели и чёрном кивере прошёлся по коридору с свечой в руке и остановился у последней двери. Выпрямившись, сделав серьёзное лицо, оттолкнул дверь, та приоткрылась со скрипом. Перешагнув через порог, мужчина снял кивер, слегка поклонился и заговорил:       — Ваше высокопревосходительство, мы входим в гавань.       — Да, да, ступайте, — непринуждённым голосом ответил герцог, сидевший за столом, и явно был занят перебиранием бумаг.              Мужчина вышел — дверь захлопнулась. В эту же секунду герцог бросил бумаги, встал из-за стола и направился к шкафу Накинув на себя шинель и надев двууголку с большим сером пером, он стремительным шагом вышел на палубу. Дойдя до бушприта герцог смог разглядеть сквозь утреннею дымку очертания города. Гамфурт не был так хорош, как его описывали бродячие музыканты: они не говорили про вонь, идущую из каналов, не говорили и о куче бедняков, валяющихся на улице, а также предпочитали умалчивать о кабаках, расположенных в каждом переулке. Но сейчас, издалека, в этом городе не было ничего плохого: верхушки каменных башен гармонировали с серой дымкой, звуки колокола, доносившиеся с порта, вызывали чувство спокойствия, а златоглавый дворец, расположившийся на холме вызывал восхищение.       Швартовка судна, как это всегда бывает, сопровождается ворчанием моряков. Сверкая начищенными сапогами, герцог спустился по трапу и направился к приготовленной карете. Кучер, как ни странно, поехал дорогой близ моря, явно желая скрыть грязь и непотребства основной части города.       Наслаждаясь успокаивающим монотонным стуком колёс, герцог принялся обдумывать, что ему следует сказать канцлеру. «Оставьте мягкость, герцог, внятно объясните канцлеру условия нашего ультиматума» — вспоминал он слова императора с явным недовольством. «В голове одна война и ничего более, вот дурак!» — вспыхнуло у него в голове. Нужно было сменить мысль, и герцог снова вспомнил о канцлере: «Господин Феарлье? Нет, нет. Ваше высокопревосходительство? Слишком много чести. Господин канцлер? Точно! Так и следует сказать!»       Карета остановилась возле широкой ковровой дорожке, которая была окружена садом из экзотических кустарников, изображавших различные фигуры. Как растения не замерзали в такую погоду? Пожалуй, останется главной загадкой путешествия герцога. Пройдя по ковру, он очутился перед величественными колоннами, в сравнение с которыми герцог был маленьким человеком, не имеющим право что-либо менять в этом мире. Обойдя их, он вошёл во дворец, где его встретил обер-камергер императора. Герцог смутился при виде лица, приближённого к императору, но обер-камергер быстро пояснил, что по просьбе его величества будет свидетелем переговоров, и, поигрывая золотым ключом, просил следовать за ним.       Бардовая украшенная золотым узором дверь отворилась, открывая путь в овальную комнату с круглым столом по середине, за которым уже сидел мужчина средних лет с лысиной на лбу и в синем фраке. Войдя, герцог чуть наклонил голову и произнёс:       — Рад вас видеть, господин канцлер!       — Добро пожаловать в Гамфурт, герцог! — встал из-за стола канцлер, — как прошло ваше путешествие?       — Немного штормило и погода не кстати, но давайте к делу, — настойчиво произнёс герцог.       — Что ж, тогда прошу, — канцлер указала на место напротив него.       Усевшись, герцог расстегнул пару верних пуговиц мундира, высвобождая рубаху, и положил двууголку с пышным серым пером на стол. Дождавшись пока обер-камергер тоже сядет, он начал излагать:       — Естественно, все соответствующие бумаги и прочие формальности мы составим в последующие дни, но сейчас я имею желание объявить вам суть нашей встречи. Его величество император вселехорский Герард Пятый являет вам ультиматум. Условия его следующие: если же Гамфуртская империя не приостановит политику экспансии в Великое княжество Элонию, активно начатую три года тому назад, то это будет являться поводом для перехода лехорскими войсками границ княжества.       — Хочу отметить, герцог, — ничуть не дрогнув, отвечал канцлер, — что наша экспансия в Великое княжество Элонию является лишь ответом на экспансию Лехорской империи, поэтому имею смелость требовать о взаимном прекращении экспансии.       — Всё верно, господин канцлер, вы, полагаю, понимаете, какое стратегическое значение несёт за собой Элония, оттого и наша экспансия началась гораздо раньше.       — То есть вы признаёте существовании экспансии? — прервал обер-камергер.       — Я? Безусловно. Император? Никогда.       — Как это понимать? — спросил канцлер.       — Понимаете, господин канцлер, — сделав серьезное лицо, начал герцог, — его величество не осведомлён об наших действиях в Элонии. Если же вы заявите об экспансии со стороны Лехорской империи, то приведёте императора в ярость и войны не избежать. Я же здесь для того, чтобы уладить это недоразумение.       — Почему же вы не поставите императора в известность? — продолжал напирать обер-камергер.       — А вы смелый? Я ещё хочу пожить с головой на плечах, — с ехидной улыбкой сказал герцог.       — Так что же вы предлагаете, герцог? — опередив обер-камергера, спросил канцлер.       — Наши императоры подписывают договор о прекращении экспансии со стороны Гамфуртской империи, я же обещаюсь прекратить экспансию со стороны Лехорской империи, неофициально, конечно, — пояснил герцог.       — Как мы можем быть уверены в том, что вы выполните наш уговор? — подняв седую бровь, произнёс канцлер.       — У вас есть моё слово, — уверенно парировал герцог.       — Этого недостаточно, — спокойно сказал канцлер.       — Послушайте, господин канцлер, война дело никчёмное, и начинать его только себе в убыток, прошу, не делайте глупостей.       — Ваше слово ничего не стоит, герцог, —провозгласил канцлер, — а к тому же, ваши угрозы беспочвенны.       — Это почему же?       — Герцог, разве вы не видите, — указывая на карту, говорил канцлер, — ваши войска от Элонии отделяет королевство Гании, которая является нашим союзником.       — Вы думаете? Для лехорского войска нет ничего невозможного! — усмехнувшись, произнёс герцог.       — Так считали десять лет назад! После Тартонда всё изменилось! — встав со стула и махая руками, говорил канцлер.       — Неужели?       — Именно! Будьте уверены, герцог, что мы способны защитить как себя, так и своих союзников! — покраснев, проговорил канцлер.       — Значит вы не пойдёте на уступки? — почувствовав напряжённость обстановки, герцог решил, что лучшем вариантом будет удалиться, и подводил разговор к логическому завершению.       — Верно.       — Тогда войны не миновать! — подхватив двууголку, герцог вышел, громко хлопнув дверью.       В комнате настала тишина. Канцлер, сев, положил руки на лицо и что-то тихо бормотал. Обер-камергер стал ходить от одной стенки к другой, поигрывая золотым ключом. Наконец канцлер встал и прервал молчание:       — Что ж наше положение невыносимо.       — Он жалкий обманщик! — брезгливо проговорил обер-камергер, — хочет выгородить себя за счёт нас!       — На моей скромной памяти герцог Грандербургский никогда не врал, но всегда славился своей хитростью, не стоит его недооценивать, — канцлер прошёлся по комнате и встал подле портрета императора, — садитесь, пишите.       — Что?       — Садитесь, пишите! — грозно произнёс канцлер. Побледнев, обер-камергер сел на ближайший стул и, достав перо и бумагу, приготовился писать.       — Маршалу Брэндону от Первого советника его величества, канцлера, князя Феарлье, — начал канцлер, — господин маршал, великое несчастье постигло наши земли, Лехорская империя снова угрожает нам. На вас я уповаю! Безотлагательно соберите войска, идите к границе Гании и ждите наших врагов. Написал?       — Да, — перепугано сказал обер-камергер и добавил: — ваше высокопревосходительство.       — Хорошо, пиши другое. Королю Гании Ларанду Ларонскому от Первого советника и так далее… Обращаюсь к вашему величеству с глубочайшей просьбой. К сожалению мы оказались в кризисной ситуации в связи с дерзостью Лехорской империи. Я смею вас просить, что бы вы подготовились к возможному вторжению в ваши владения. По соглашению, которое подписали вы и наш государь, мы не бросим вас в эту трудную минуту, но мы должны быть уверены, что действуем сообща, поэтому прошу передать командование силами Гании Маршалу Брэндону. И закончи как-нибудь вежливо.       — Да, ваше высокопревосходительство, — закивал головой обер-камергер.       — Да что ты всё превосходительство да ваше! Разлюбезничался тоже! Последние пиши. Госпоже Лафье от канцлера. Прошу вас, госпожа, выехать в Элонию и лично проследить за здоровьем Великого князя, а также обеспечить ему защиту от негативного влияния востока. Служите Родине, госпожа, и она вас наградит! Написал?       — Да-с, — осторожно ответил обер-камергер.       — Чудесно! — воскликнул канцлер, но, сделав серьёзное лицо, продолжил, — вы поезжайте в Бамелл, сообщите императору о встрече и прочее... бестолковое... в общем вы поняли!       — Да, ваше высокопревосходительство, — выпрямившись, ответил обер-камергер.       — Опять вы! — скривив лицо, произнёс канцлер, — идите уже, выполняйте!       Откланявшись, обер-камергер вышел из комнаты, оставив канцлера в уединении. Феарлье долго ходил по залу, скрестив руки за спиной, изредка останавливался и поглаживал щетину подбородка, погружаясь в мысли. Думы не давали ему покоя, они врезались в голову, словно иголки, ударяли по самому больному — гордости — и в ту же секунду исчезали, оставляя канцлера с разбитой головой. Мысли эти были, будто чужие, чуждые ему, но почему-то возникали без остановки. Как можно извлечь из тела что-то инородное? Врач укажет на кровать и достанет скальпель, человек скажет смериться с новым приобретением, а Феарлье боролся, боролся из-за всех сил. Почему же? Что же ему мешало принять правду? И о какой правде идёт речь?       Правда — понятие относительное. Не зря говорят, что правда у каждого своя. Если мы имеем в виду что-то точное и непоколебимое, например физический закон, то в такой ситуации будет уместно слово истина. Если мы имеем в виду что-то относительное, но при этом верим в это так сильно, что для нас это относительное становится истиной, то в таком случае мы используем слово правда. Какая же правда беспокоила Феарлье? Чтобы понять канцлера, ума большого не надо: он не мог смериться с осознанием того, что все его старания защитить Родину оказались напрасными. И даже не тот факт, что империя в опасности, волновал его, а тот момент, что его переиграли, обошли, оставили в дураках.       Эта правда серьёзно ударила по Феарлье, повлияв не только на его психическое, но и физическое состояние. Следующие три месяца здоровье канцлера ухудшилось, что он не мог принимать участие в государственных делах. Это было его падение, одно из многих падений, за которыми должен был последовать подъём.                               

***

      Спустя месяц Великий князь Элонии Калеб Мунди умер, предполагаемо от болезни, которой он страдал несколько последних лет. На самом деле он был отравлен Маргаритой Лафье по приказу герцога Грандербургского, но кто об этом знает? Княжеский престол занял старшый сын, Жозеф Мунди, явный сторонник Гамфуртской империи в делах внешней политики. Поэтому сразу же после коронации отослал лехорских послов, обвинив лехорцев в смерти отца. Но герцог был готов к такому исходу, он заручился поддержкой младшего сына Великого князя, Ламберта Мунди, тем самым расколов Элонию на два враждующих лагеря. Было очевидно, что восставшие не смогут противостоять войску, подконтрольному Жозефу без помощи Лехорской империи. Ламберт то и дело посылал адъютантов к герцогу с указанием их тяжелейшего положения. Лехорию от Элонии отделяли массивные горы, переход через которые не только бы занял много времени, но и повлёк бы за собой большие человеческие потери. Выход был, и герцог прекрасно понимал какой: спустя полмесяца после смерти Великого князя Элонии Лехорская империя ввела войска на территорию королевства Гании. У такого хода было сразу несколько преимуществ. Первое — устранение союзника Гамфуртской империи, второе — захват Гании предоставлял Лехорцам открытый проход в Элонию. Король Гании, Ларанд Ларонский, узнав о вторжении, не пал духом, а с неумолимой решительностью заявил, что «земля наша, земля наших предков, земля наших потомков никогда не будет лежать под ногам лехорского императора!» Маршалы и генералы убедили короля в неминуемой победе, и тот, ничего не смысля в военном деле, доверил всё действие главнокомандующему Тенту. Гамфуртская империя поспешила на помощь союзнику, но Тент, уверенный в победе, не желал ждать имперскую армию и, бросая столицу, идти на соединение с ней. Таким образом, действия союзников оказались не согласованы. К тому же из-за болезни канцлера вся тяжесть вопросов организации компании легла на маршала Брэндона, к чему он не был готов. Тем самым штаб гамфуртской армии находился в расстроенном состоянии.       Эти события позже войдут в историю, как Первая ганская компания, положившая начало Первой Энтроплитовой войне.