Идем туда, куда посланы

Работа в больнице, это что-то с чем-то. Постоянный стук сердец и протяжный звук их замирания навсегда. Дребезг каталок, скрип дверей и чьих-то коленей. Шорох клеенок, белых халатов, стук каблучков легкомысленных медсестер, крик, гам, маты врачей и строителей. Дело в том, что в отличие от садиков, школ и прочих представителей летнего отдыха в виде каникул, больницу нельзя было прикрыть на три месяца и за это время замутить косметический ремонт и полную перестройку с нуля. Нет, можно. Но, это же сколько лохов многоуважаемое начальство не сможет нагреть на бабки. А потому... - Ебанаврот! А... Ой, извините. - Извините... Да тут не извините надо говорить. А, это кому-то похерили белый халат краской, побелкой, или еще чем-то. Не велика потеря, но обидно. Вообще, пока потери не связаны с чьими-то жизнями – потери не велики. Совсем другое, когда как-то обижен пациент. В этом случае магия слова "извините" не работает от слова совсем. Вот представьте, электрокардиостимулятор откажет. И что? - О, извините, уважаемый. От нашего заведения комплимент в виде скромного венка на могилу. Полное фиаско. Работа в больнице, это запах свежей штукатурки, дешевого кофе из автомата, хруст снеков, и бесконечное... - Илья Евгеньевич! У меня что-то... – протяжное ноющее женское. - Илья Евгеньич! – скрипучее грубое стариковское. - Третьяков, твою мать! – а вот это начальство собственной персоной. - Илюша-а... - Смотри куда прешь, придурок! Осенью вообще не хочется работать. Нет, хочется, но не с таким отношением. Выбивать что-то интересное силой, лишь бы не в приемном отделении тушиться – это, конечно, весело. Но не то. Осень – это депрессии направо и налево. И сигареты, сигареты, сигареты. Свои у Ильи закончились... - А начинались, Илюх? - Не начинай. – Третьяков изящно изымает сигарету из пачки друга, и убирает за ухо. А вторую прикуривает. Перед тем, как заглянуть к его зачастившему одуванчику нужно хоть немного себя успокоить. Перелом руки был, сотряс в истории болезней так же имелся... Теперь вот валялся с открытым переломом. И шило в заднице ему не позволяло сидеть на одном месте. Как же! Шустов был из тех людей, на которых все заживает, как на собаке. Может быть организму это нафиг не сдалось, но вот самому Максимке без работы не жилось. А пока он был на законном больничном, без дела ему не сиделось. То бренчит на гитаре для будущих рожениц, то просто болтает с каждым встречным-поперечным, то выклянчит у медсестер телек с приемного отделения. Много ли он там выглядел в чб и с помехами? Много или нет, а местной знаменитостью, хотя бы на время, но стал. - Как поживает мой любимый пациент? – перевязанный по самые уши мужчина пошевелил пальцами. – Евстафьев, прости, но я обращаюсь не к тебе. А к номеру два по любимости. Шустов! Максим сидит на кровати, спиной к двери. Подозрительно спокойный, даже слишком. Смотрит в окошко, разве что о нем не думает. Хотя кто его знает, в голову не залезешь – не узнаешь. Осень даже самых солнечных людей затягивает в пучину бессознательной тоски и грусти. Словно кто-то включил плейлист для депрессивных периодов. И он еще сильнее загнал в хандру. Под белой майкой виднелась вылизанная огнем шрамированная кожа. Люди говорят "безобразный" или "ужасный" шрам. Третьяков же считал что подобные эпитеты могут себе позволить только те, чей это шрам. Насколько нужно быть дебилом, чтобы сказать "эй, ну и рожа у тебя", или "пиздец, да у тебя руки в мясо, это отвратно". Словно восковой подтек, не больше не меньше. Грустно смотреть на обезображенные неконтролируемой стихией тела, лица, руки, плечи. Но, что ж поделать. Что поделать? Воробью, гхм... - Илья Евгеньевич, – Шустов поворачивается, и улыбается так, что в палате становится еще больше солнечного света. Бывают же люди, которые буквально светятся изнутри, и заражают своим оптимизмом. Несмотря ни на что. - А чего вы, как собака подбитая смотрите на меня? - Не выдумывай, Шустов. Я на всех так смотрю. В тот момент Максим улыбнулся так лукаво, мол, ну да, говори, говори. У Илюши были разные пациенты. Одни случайно сносили двери с петель и неловко извинялись. А что взять, больница на соплях держалась. Не хватало серого волка, который подует и вся больница развалится. Просто дернул ручку, и отвалилась ручка, а потом и дверь. Да, давно он так не смеялся. Но, наверное должно было стать грустно. Были пациенты, которые просто по натуре своей оказались тем еще говном хитровыебанным. А иначе и не назовешь. Сколько тот "милейший" пытался его нагреть на бабки? Э-э, долго. Впрочем, не важно. – Не прикипел еще к палате? – Третьяков садится на кровать, совсем рядышком. На прикроватной тумбочке туева хуча фантиков. Интересно, как часто этот сладкоежка слышит вопрос о слипшемся? Илья смотрит на его губы, но вовремя опоминается. – Самую малость, – чуть подавшись вперед, Макс пытается забрать сигарету, но Илья не позволяет ему этого сделать. В глазах читается легкое разочарование, не более. – Но, это не точно. А что? Уже? Уже? Хм, нет. Он был способен склеить едва ли не каждую первую встречную. Но, каждая встречная ему даром не сдалась. Встряхнув головой, пытается выгнать из головы мысли о мальчике-солнышке. Смотрел одуванчик в их первую встречу так, что что-то в нем перевернулось и снесло желание лишь бы с кем, главное хорошеньким. Было в нем что-то придающее всем ассоциациям свои вкусы. И оставался у Ильи нерешенный вопрос с соответствием одной ассоциации засевшей в голове. Да вот только, не осмелился рискнуть. Не то место и время. Работа в больнице – это ночные смены. Благо, что пробежался по пациентам, проверил все ли живы, и можешь спать, пока кто-то не побеспокоит. Дверь со скрипом отворяется, и проковыляв, Максим садится на спинку дивана. - Так сильно надоел, Илья Евгеньевич? – Самую малость, Шустов. Илья улыбается, думает, насколько мысли имеют силу переплетаться в форму. Вот он мечтает, что Максимка заявится к нему, и пойдет с козырей своей наблюдательности. И нате, распишитесь. Сложно было не заметить очевидного. Но, упрямство и интерес не позволяют так просто взять, и признаться. – Прям-таки малость? – Не льсти себе, Шустов. Ты хоть и дылда, но до заебать не дорос. Максим поднимается, и хмыкнув, бросает такие неестественные слова. – Ну не хочешь «заебывать», Илюш, как хочешь. Блефует. Пытается вывести на эмоции и действия таким дешевым трюком. Но хоть трюк до ужаса предсказуем. Они оба об этом знают. Илья не выдерживает. Не успевает одуванчик толком и шага сделать, как Третьяков подрывается с места, и схватив за майку тянет Шустова к себе. Понимает, что не в силах так просто отпустить его, что красная тряпка для быка приобрела наконец свой натуральный цвет, что пропиталась кровью. Костыль с грохотом падает, а после теряет равновесие и Максим. Падает на диван, оказывается в миг под Ильей. Нет, все это должно было рано или поздно произойти. На лице Шустова читается смущение, но он явно не будет против. А Илье только это и необходимо знать. Что мальчик-солнышко не будет против. Он целует его так жадно, словно в последний раз. И у губ его сладковатый привкус карамели, привкус осени, привкус тепла. Еще в первую встречу, они знали, что рано или поздно. И не возникало вопроса, кто кого, как и где. Все было так банально, но при этом так сложно было взять и преодолеть то расстояние, что лежало между ними. И вот его больше нет. Шустов – это солнце. Шустов – это любовь. И несомненно, Шустов - это конфетно-букетный период, до конца дней, пока смерть не разлучит. Пока от искры не разрастется пламя, пока огонь не решит, кому жить, а кому умирать. Но, это потом. А сейчас, поцелуй с привкусом сахарной ваты, сердца бьющиеся в унисон. И ночь, которая будет длиться ровно столько, сколько они того пожелают.