Идем туда, куда посланы

В среднем в Питере солнечных дней от силы можно насчитать шестьдесят. Северная столица всегда являлась самым благоприятным местом для скопления всевозможной нечисти. Начиналось обострение на Покров, а в конце октября был пик, когда Смольников просто не мог высунуть носа из дома. Он думал, что в Питере жизнь наладится, а в итоге все стало только хуже, но обратного пути у него не было. Москва – прошлое, Санкт-Петербург настоящее. Однако, даже в настоящем он не решился сменить образ жизни и профессию, хотя новая жизнь на то и дана, что б рисковать... В полицейском участке в рабочее время никогда не бывает тихо. Непременно кто-то орет «свободу попугаям», где-то роняют стаканчики с дерьмовым кофе из автомата и матерятся, шуршат бумагами, гудит принтер. Бесконечная толкотня, шаги, скрип ботинок. Одним словом, рай и идиллия для духов, и типичная ситуация для дедушек. – А на чай? – Давно курьерам на чай дают? – Если привозят пиццу до тридцати минут, мудак. Она даже еще теплая. Паша чуть дернул плечом, весь поежился, и нахмурился. Видок у него был мягко говоря понурый, да и в целом от него воинственностью не пахло. Здесь в принципе вписывалась фраза «забрел барашек в логово волков». – Мальчик, заказ оплачен? – Смольников кивает и тут же ловит волчий оскал. - Оплачен. Тебе лишние проблемы нужны? Тут до «обезьянника» рукой подать. Хочешь? Грязный прием, улаживать конфликты своим положением в обществе и должностью. Но, этого не искоренить, и пока всего поровну, пока это никому особо не вредит. Одним словом, плевать. Игорь наблюдал за сценой со стороны, и догадывался что непременно последует за угрозами на дерзость мальчишки. – У-уебаны... Обида с элементами заикания. Гром поднимается из-за стола, ведь, чье-то эго так легко задеть вполне резонным оскорблением. А когда задеваешь мента. Ой, извините. Господина полицейского. Когда задеваешь господина полицейского, то непременно жди беды. – Чего спизданул? – Так! Брейк! – Гром встревает в конфликт и тут же его гасит на корню, не позволяя распалиться с нуля. Достав из кармана несколько помятых купюр, он протягивает их парнишке. – На, на чай, кофе, или что там тебе надо? А тот растеряно смотрит то на «обидчиков», то на него, и молча уходит прочь, не взяв ни копейки. Дело принципа. И этим он сказал не произнеся ни звука «мне ваши подачки не сдались и даром, товарищ мент (он же господин полицейский)». Еще в момент этой их первой встречи, Игорь заметил, какие у него красивые глаза. Карие, большие и какие-то лирически печальные. А Паша, заметил, что двухметровый амбал застрял где-то между прошлым и будущим с своей дебильной кепкой и кожаной курткой. Их следующая встреча оказалась неожиданной для обоих. Игорь выжатый по самое не могу, впрочем как и всегда, возвращался домой ближе к полуночи. В подъезде прокуренном, но довольно чистом, на втором этаже перегорела лампочка, а на третьем, флегматично устроился у окна, и как раз дымил в разбитое окно тот самый принципиальный мальчик. – О, курьер! Что здесь забыл? Смольников от внезапности закашлялся подавившись сигаретным дымом. Повернувшись к Игорю, он бросает окурок в кофейную банку, и ставит ее на пол. – Э-э, живу? С соседями у Игоря были хорошие отношения. Половину он не знал и вообще не видел, а с другой половиной может изредка перебрасывался «здрасте» и все. Не удивительно, ведь чаще всего домой он возвращался довольно поздно. – А давно? Чего-то не пересекались. – Ну вот и пересеклись, да и вообще... – обойдя Грома, и совершенно случайно задев его плечом, добавляет. – Я и на старой хате всех соседей не знал. – И то правда. Ну давай, увидимся, как-нибудь. Как-нибудь случалось у них раз в дня три, иногда дольше, иногда реже. И только спустя несколько таких ночных встреч, они узнали имена друг друга. Не больше не меньше. Да и смысла знать больше не было. Им просто было комфортно перебрасываться парой фраз и разбегаться. Однажды Игорь прошел мимо Смольникова с какой-то девчонкой и просто проигнорировал его, мол и не знакомы вовсе. Нет, конечно, не знакомы. Но, черт возьми, насколько Паше было в тот момент обидно. Вроде у них не было никаких обязательств друг перед другом. Они и друзьями толком не были, так что же не так? Смольников боялся высунуть нос из квартиры, потому что на каждом углу видел то, что видеть не должен был. Так что же говорить о тридцатых числах октября. Когда в воздухе витал дух дня всех святых. Когда спустись в метро и слови приход от истинного облика старушки просящей милостыню на корочку хлеба (бутыль водки), или когда в подворотне видишь, как очередной кровосос вцепился в какую-нибудь девочку-подростка. И главное, что остальные этого не видят. А он... Паша испытывал перманентный страх от осознания, что это может и не правда вовсе. И что тогда? Дурка? Блять, почему-то проще жизнь не становилась. Он стоит на пороге, теребит в руках полупустую пачку сигарет, смотрит не в глаза, а на обнаженный торс Грома. Ни дверей, ни лишнего хлама в холостяцкой хате, и даже лишней одежды на нем нет, черт возьми. Иногда, Паша думал, что Гром своим образом жизни не отталкивает, а наоборот притягивает тех или иных людей. Мол, смотрите, я открыт, вот моя душа, вот мои деньги последние, и еще я кормлю бездомных собак шаур... Шавермой. Шаверма в Питере, в Москве – шаурма. Пора б привыкнуть. – Игорь, я... Не хочешь, ну, это... Он вечность ищет слова, которые хотел сказать, поднимает взгляд. – Паш, рожай быстрее. А Игорю хоть бы хны, вообще не замечает ничего странного. Как-то Смольников даже пытался в флирт, но естественно понят не был. А вроде Гром не настолько глупый. Но, по части чувств... Сложно. Ему не хватало фразы одного смазливого героя романа «держись от меня подальше». И вот тогда класс, тогда б Паша вообще в Махачкалу свалил. Из Москвы от бед в Питер, а из Питера от чувств в Махачкалу. План просто на миллион. – Зайти ко мне на чай! – Ты что, на свидание меня зовешь? И вот закон подлости, когда Паша не готов, так все воспринимается, как подкат. – А? Что? Нет! Мне... Ой, ладно. Отмахивается, успевает спуститься на несколько ступеней, но тут же его ловят за шкирку и он оборачивается. – Да, постой ты. У тебя холодильник не пустой? И звучит он так естественно. Словно, каждый вторник и четверг к нему забегают «голодные студенты». Смольников надеется, что это лишь поток безумных мыслей. Меньше б ему думать о вещах, которые его не должны касаться вовсе. Они сидят на кухне в квартире у Паши, и молчат. Слов просто не находится. Нет, мысли не читают. Но, так бы Паше этого хотелось, он бы тогда не испытывал неловкости. – Обещаешь не смеяться? – Я-то уже думал, что ты язык проглотил, – Игорь улыбается, и крутит головой. – Не буду. Наверное. Не обещаю. – Хотя, знаешь, – Паша смотрит на него, всего такого красивого, и вписывающегося в этот пошарпанный интерьер квартиры, и диву дивится. Игоря слово вытащили из прошлого века, из периода, когда братки решали свои дела, и когда в незапланированные на ванные жилища «врисовывали» их около кухонных островков. Наверное потому и не выглядит на фоне убитой квартиры белым пятном. Но, блять, какой же он... Домашний, как с ним рядом хорошо. Даже молчать, и быть просто соседом – так уютно. Сам себя не понимает. – Можешь смеяться. Мне все равно. В общем... Мне страшно. Чай в кружках остывает почти нетронутый. – Ну ты не поймешь, но знаешь. Мне страшнее, чем всем вокруг. Паша опускает взгляд на стол, как провинившийся в чем-то ребенок. И самое обидное, что Игорь не способен понять, что же он испытывает. Но, это и хорошо. В дверь стучат. Смольников вздрагивает. Гром поднимается, чтобы прогнать рисковых детишек, которые решили, что реалии штатов сработают. Но Паша цепляется в руку Игоря мертвой хваткой. Ему так страшно оставаться одному хоть на секунду. Страшно, что утром вновь они станут такими далекими, станут соседями, станут никем. Ему самому не страшно стать никем, но то, что Игорь для него станет никем. Это невыносимо. – Останься, пожалуйста... – плевать, как он это воспримет. – Да останусь, останусь. Успокойся. И сейчас бы отпустить руку. А он не может. Не в силах. Опоминается слишком поздно, когда Игорь смотрит прямо в глаза, когда разжимает его пальцы и держит его руку в своей. Так неловко, но страх отходит на второй план. И сердце теперь бьется тише, спокойнее. – Тебя всего трясет, Паш. Говорит спокойно, и отпустив ладонь, вытирает с его лица слезы, которые катятся ручьями. Сами по себе. Оттого, что так хорошо, как сейчас, Паше не было никогда. В груди разгорается огонь, а по щекам бегут слезы. И это просто невозможно прекратить, его правда трясет. И он не знает, как же успокоиться. Наверное, так глупо в глазах Грома выглядит. Но и ладно, и пусть. На часах замирают стрелки на полуночи, за окном бьют по козырьку капли дождя, летят хлопья снега. В квартире так темно, тихо, и эту тишину нарушает только не вовремя скрипнувшая входная дверь за одним очень дорогим в эту ночь человеком.