Раскат

      Андреа ненавидел, когда люди строят из себя тех, кем не являются. Потому он вел себя необыкновенно искренне, пусть эта искренность была своеобразна и отличалась особенной остротой. Труднее всего на свете ему казалось сдерживать свои настоящие чувства: он ненавидел то мгновение, когда хочется поступить хорошо, «правильно», так, как поступил бы человек с совершенно другой судьбой. Андреа знал, что за все хорошее приходится платить, поэтому старался избегать благих намерений, будто это какая-то проказа.       Лино был точен во всех смыслах, подобно скульптуре, высеченной из белого мрамора. Он сверкал на солнце: так чисты были помыслы юноши. Неопытность и юность сквозили в каждом его движении, не тронутом соблазном или желанием обмануть. Такая откровенная верность своим принципам, неприступная гордость и безоговорочная уверенность в своей правоте пугали Андреа. Парню казалось, будто сейчас он набрел на кривое зеркало, искажающее его самого, раскрывающее все принадлежащие ему пороки и недостатки. Так отчетливо в медово-янтарных глазах Лино отражались упрямство, прямолинейность, недоверчивость и непредсказуемость Андреа. Разглядывая свои пальцы, он вдруг ощутил, что им так хочется прикосновения, будто они вдруг распрощались с привычным образом жизни. Он никого не трогал руками и себя не позволял, однако Лино с первой же минуты, хоть и едва, обнажил старый шрам на его теле и проник в него самым неожиданным образом.       — Ты наверняка отлично учишься, — бросил младший Гатти и осмотрел огромное количество книг и учебников, аккуратно сложенных друг на друга несколькими стопками. По цвету. Какой перфекционизм!       — Для меня это не так важно, как… — тут Лино запнулся, часто заморгал. С губ его сорвался тихий вздох. — В общем, есть вещи и поважнее.       Как ему удавалось понимать этот завуалированный язык, Андреа не знал. Но намек был настолько очевиден, что ему вдруг сделалось капельку стыдно за то, что он такое долгое время пропадал, но не по своей же вине! В мыслях о Джульетте не было место состраданию: она была так глупа, как малолетняя школьница, которой впервые довелось поговорить с главным красавчиком школы. Какое тривиальное сравнение… Все клише мира сошлись в его матери, взялись за ручки и начали весело плясать, будто от этого жизнь синьоры Гатти превратится в сладкую шоколадку.       — Дрю, — коротко воскликнул Лино. Это имя показалось Андреа совершенно чужим, ведь его так никто и никогда не называл, кроме этого безголового. Безголовый он главным образом потому, что приближаться на такое опасное расстояние к едва знакомому мужчине слишком рискованно, особенно учитывая то обстоятельство, что шрамы и многочисленные татуировки на теле, любовь к повышенным скоростям, сережка в ухе и в носу уже сигнализировали во всю о том, какой образ жизни он ведет. Наверняка, Лино представляет его в каком-то ночном клубе, окруженном всевозможными девушками и парнями, спящего с каждым налево и направо, раскуривающим кальян или запивающим водку щедрой порцией виски с колой. Испорченный ободранец, неприкаянная душа, не знающая нежности и ласки. И, конечно же, Лино в глубине души верил, как любая безмозглая дурочка, что может изменить его своей добротой, сделать паинькой и своей маленькой собачонкой, облизывающей руки хозяину.       — Мне пора, до встречи, возможно, — напоследок бросил Андреа и вылез через окно, чуть не наделав шуму. Если мать Лино знает об их тайной юношеской страсти, то теперь, увидев его таким, уж точно запрет сына в доме на неопределенный срок, лишь бы из головы выветрилось подобное хулиганство.       Когда он вернулся домой, встретила его только Доротея.       — Это что значит, — робко спросил Дрю, указывая на заплаканные глаза сестры. Её кудрявые локоны прилипли к мокрым щекам, а губы дрожали в безмолвном отчаянье. Доротея хотела кричать, но сказать об этом своему брату она не могла — и без того все увидит сам. Андреа быстро сообразил, что к чему, и ринулся заходить в каждую комнату, пока не обнаружил мать, мирно спящую в постели с каким-то незнакомым мужчиной. Они оба были одеты, до чертиков пьяны и распущенны.       Это не могла быть Джульетта Гатти. Не могла.       Андреа рывком стащил одеяло из-под тяжелых тел и бросил его куда-то в сторону. Ткань задела вазу, и та разбилась — отлично. Громкий звук мгновенно отрезвил парочку, первым из которой очнулся именно незнакомец. Старый рыбак Фабретти вдруг показался Дрю отличным спутником жизни, потому что это «существо», а никак иначе его назвать было нельзя, просто обыкновенный алкоголик, забывший, куда он шел и, кажется, ненароком упавший в кровать Джульетты. Сердце ушло в пятки — может этот умалишенный просто перепутал дом, а синьора Гатти оказалась доброй душой, предложившей ночлег... И тут взгляд Андреа опустился вниз, стоило мужчине начать спускать трусы.       — Дорогая, ты у меня такая аппетитная пампушечка, — промурлыкал мужчина и Андреа чуть не вырвало. Сорвавшись с цепи, он наконец схватил его за грудки и повалил на пол. Кричать было бесполезно, еще одно движение — и он распрощается со своей драгоценной жизнью.       — Ты что, ты что, сынок! Это я, сеньор Росси, помнишь, вы играли вместе с моей доченькой Беллой? — затараторил он и на Дрю нашло озарение.       Конечно, Белла Росси. Эта неугомонная лезла в трусы каждому встречному, будучи всего на три года старше Андреа. Ей нравилось играть с малолетними мальчишками для того, чтобы потом заманивать в кусты и предлагать свои достоинства. Андреа тогда не понимал, что это своего рода самое настоящее психическое расстройство, вроде эксгибиционизма, но теперь воспоминания о Белле, в сочетании с запахом, исходившим от её папаши и его мерзкими комментариями, послужили последней капле в сосуде терпения.       Под взвизгивания Доротеи, Дрю вытащил сеньора Росси на улицу и выбросил, словно блохастую кошку. За шкирку. Грудь разрывало от негодования, сердце снова сжалось в болезненном приступе — младший Гатти совсем позабыл о своем недуге, который хоть и редко, но давал о себе знать, да еще и в самые неподходящие моменты. Когда-нибудь он обязательно обратиться к врачу и, возможно, бросит столько пить и курить…       Бросившись к своей любимой сестре, единственной на всем белом свете, кого он боялся обидеть, Андреа принялся приглаживать её волосы и ощупывать, проверяя, в целости ли сохранности она сейчас. Сцена продолжилась — Джульетта встала с кровати и принялась негодующе ворчать что-то нечленораздельное по поводу того, что её дорогого ухажера куда-то подевали и ей очень хочется снова поговорить с ним. Он ведь ей до смерти нужен. Ага, конечно. Как всегда.       — Мама, иди ляг на диване в гостиной. Замолчи, я не хочу больше и слова слышать.       После этих слов Дрю удалился в свою комнату, позабыв о самом главном.       — Дороти, а где Клара? — спросил он, обеспокоенно теребя край черной толстовки.       — Клара, — шмыгнула носом девочка, — он выгнал её из дома, сказал, что они с мамой хотят заняться взрослыми делами, и детям такое нельзя, а я пришла гораздо позже, как раз когда… она ушла к подружке... кажется...       — Стоп.       Дрю закрыл лицо руками. Он мог вытерпеть что угодно, для него мало что казалось теперь страшным, но вмешивать собственных сестер в поломанную колесницу Фортуны, которая никак не могла добраться до семейства Гатти — это слишком. Андреа ударил кулаком по стене, от чего Доротея зажмурилась и отшатнулась назад.       Правильно, отойди от меня подальше, я слишком опасен.       Он лег на кровать, выключил свет и принялся размышлять обо всем подряд. Воспоминания о прошедшем дне тут же возродили в его голове один-единственный драгоценный образ — Лино. Он стоял где-то вдалеке, на перроне, в своей свободной белой рубашке, с охапкой полевых цветов. Как же он был красив — каждый лучик солнца бережно касался его волос, перебирал шутливо и тут же перемещался на загорелые открытые участки кожи, разрисовывая причудливые узоры. Казалось, Лино и есть самая замысловатая татуировка Дрю, та самая, которая высечена на сердце кусочком тлеющего уголька. Он не понимал, что чувствует, не понимал, почему в его жизни все так круто изменилось, но теперь, когда его душа казалась рядом с Лино такой свободной, он вспорхнул вместе с ним в вагон поезда — и там, где-то в параллельной вселенной они были вместе, держались за руки и целовались, проезжая пейзажи Сорренто.