Контракт на полиаморию или тройная свадьба

- Ну что, присядем на дорожку? Олег в ответ на это замечание только закатил глаза - в который раз за сегодняшний вечер. Вообще за последние полтора часа Волков так часто проделывал сие нехитрое упражнение, что Лера, несмотря на все знания в сфере офтальмологии, начинала подозревать, что однажды Олежа таким манером вылечит себе небольшую дальнозоркость, несмотря на теоретическую невозможность данного вопроса. Ну, мало ли. Вдруг действительно вылечит. Олег ведь такой Олег. Вообще о том, что у бывшего военного дальнозоркость, она догадывалась ещё давно. Особенно когда заметила, как далеко тот держит мобильник от лица и недовольно хмурится, когда Разумовский тычет ему в лицо чем-нибудь безумно важным по его мнению. Впрочем, проблема была небольшой, каких-то 0.5 единички, не то, что Серёжины минус три. Травма, полученная в результате ранения в Сирии, не доставляла практических неудобств, - разве что Лера периодически пыталась отправить Волкова к врачу под собственным прикрытием. Он здорово изменился за последние несколько месяцев, с момента начала их отношений. По крайней мере, всё чаще ходил небритым пару дней, что дружный дуэт Леры и Серёжи находил безумно сексуальным, - так что узнать его не представлялось возможным. Особенно если учесть, насколько, как правило, плохое зрение бывает у самих врачей. Нет, серьёзно: вы когда-нибудь видели врача без очков или линз? Вот Лера никогда не видела. И сама с тоскливым "к чёрту" признавала, что из-за вечной зубрёжки однажды наденет очки в толстой оправе и превратится в одну из. Радовало одно - у неё было ради кого всё это терпеть. И ради счастливых лиц, с которыми волколисы давали себя "обследовать", она готова была терпеть что угодно. Даже то, что дальше таких "игр в доктора" дело не шло. Волков просто отказывался идти к врачу, а из Разумовского помощник был так себе. И вот сейчас Лера сидела на пуфике у выхода из "злодейского логова", клевала носом, зажав между ногами спортивную сумку и брошенный сверху рюкзак, и думала обо всём этом. Об Олеге, линзах, закатанных глазах и Серёже, который успел нацепить для паспорта какой-то замысловатый парик и теперь бегал ни на что приличное не похожий. На одушевлённое местоимение "кого" этот образ явно не тянул. Смазавшийся под глазами тональник, которым были перекрыты тёмные круги от бессонных ночей. Отвратительно-натуралистичный тёмный парик, почему-то придававший Серому сходство с девушкой. Драные джинсы, - "а ведь тридцатник уже, пора бы колени от простуды беречь", - это всё Олег, - небрежно накинутая куртка и абсолютно одурманенные, нервно-счастливые глаза. Разумовский был настолько каким-то ну просто потрясающим в этот момент. От него, бегающего по узкому коридору от спальни до двери и обратно, веяло каким-то безудержным весельем. Атмосферой лета, молодости, яркого пьянящего азарта. Его вполне можно было понять: мечта преступного гения исполнилась, да и самые близкие люди были рядом. А то, что они смотрели на него, как на идиота - это всё были мелочи. В конце концов, в жизни каждого человека наступает момент, когда нужно побыть ребёнком, и хорошо, если рядом оказываются те, кому можно себя такого показать, - уязвимого, рассеянного, нуждающегося в поддержке.И Волков с Лерой поддержали. Сели, - Лера даже приподнялась со своего места, чтобы яснее было видно, как она именно сидит на дорожку, а не парит в невесомости, - а Олег просто плюхнулся на чемодан и там застыл гранитной статуей. Серёжа тоже присел, переставая, наконец, бегать по коридору из спальни до двери и обратно. Только когда все трое замерли на своих местах, стали проступать прежде слабо различимые звуки. Тиканье настенных часов, скрип чего-то в углу на уютной кухне, лихорадочный блеск зеркала, повешенного по какой-то мало понятной логике в самом углу. Лере даже слегка взгрустнулось сквозь дремоту, пока она обводила прощальным взглядом интерьер квартиры. Они улетали какой-то малолегальной авиакомпанией в далёкий горный Тибет, оставляя за спинами дождливый Питер, однотипные, но по-своему красивые дома и эту квартиру. "Злодейское логово", как они любили его называть. Дом, милый дом. Дом, в котором пили много кофе и потом жаловались на судороги в конечностях из-за переизбытка кофеина в крови. Дом, в котором смотрели все части "Терминатора" и "Робокопа", вздыхая о том, что сейчас уже так не снимают. Дом, где они признались друг другу в любви и откуда началась их собственная история, - отдельно от родителей (для Леры) и от прошлого (для верных и ныне пытающихся вести спокойное существование Олега и Серёженьки). И иногда девушке всерьёз казалось, что всё это - неправда. Нет, серьёзно: не бывает в жизни так хорошо, не везёт так простым людям, как повезло ей. Несмотря на все жизненные трудности, она обрела в своей жизни необычную, но любящую семью, с которой должна была пойти под венец. В болезни и в здравие, - привет, близорукость Разумовского и дальнозоркость Волкова, - в радости и в горести. Заметив её рассеянный, фактически отсутствующий вид, Олег сполз с чемодана и присел на корточки около Лериных ног, обнимающих объёмную сумку. Тронул за коленку, глядя устало и понимающе. Лера покосилась на него и молча покачала головой, не зная сама, против чего протестовала. Ей было и весело, и жутко, и радостно от того, что должна была принести ей эта ночь перелёта и последующий день, на вечер которого должно было быть назначено мероприятие. Её свадьба. Вернее, нет, - Макарова снова вернулась взглядом к смирно сидящему рядом с ней Волкову, - их свадьба. Во рту вдруг стало кисло и противно, как от горького лекарства, а на глаза навернулись непрошенные слёзы. На колени легки тяжёлые, но тёплые руки, а затем и голова Олега. Сам наёмник сдвинулся к ней, засопел чаще, - так, что в грудной клетке зазвучали свистяще-хрипящие нотки, на звучание которых Разумовский среагивал поднятыми, а затем виновато опущенными глазами, - и застыл так, не отпуская её коленей и потеревшись щекой о них. Серёжа следил, не мигая, за тем, как Лера положила ладонь на тёмную макушку, как повела рукой, перебирая волосы между пальцами. Поднялся со своего места, переступил через разбросанные по полу пакеты-рюкзаки-сумки и присел рядом, на самый край пуфика. И как не свалился только? Не только не свалился, но и успешно подтянул к себе колени, одну руку опустил на плечи Лерочки и нежно ткнулся губами в щёку, прикрывая глаза. Олег одобрительно оскалился на это, сам подставил голову под ладонь любовника, вынуждая и Серёжу присоединиться и чесать, гладить, перебирать густые пряди. Лера хотела было высвободиться, но ей не дали. Прижали ненавязчиво, но упрямо, и держали в коконе объятий до тех пор, пока напряжённые до судороги колени и плечи не расслабились, а щиколодки не перестали непроизвольно дрожать при сильном нажатии на носок. Если бы у сероволков просили бы, как они умудряются чувствовать настроение друг друга и вдобавок Леры, никто из них не смог бы ответить на этот вопрос.Они просто знали. Просто чувствовали чужую боль и страх, - кожей, инстинктом, как настоящие звери. Ну точно лисицы - и жёлтая лесная кошка впридачу к этому семейству. Но каждый из них кожей ощущал переживания девушки и делал мысленную зарубку: не осуждать. Не осуждать, не пугать, не смеяться и не пытаться вытравить её страхи и старые травмы. Они тоже проходили через это. Через принятие отношений, которые для всего мира являются аморальными. Через осуждение, - хорошо хоть, не ближайших родственников, хотя бы потому, что элементарно таковых не имели, - и через неожиданное осознание: это всё взаправду. Да, вот прям по-настоящему: они ждут такси в аэропорт, чтобы улететь в далёкую страну, провинцию которой фактически невозможно найти на картах. И для Леры это был весьма смелый поступок, который многое о ней говорил. ... У Леры проблемы с доверием. Нет, даже не так. У Леры ОХРЕНЕТЬ КАКИЕ проблемы с доверием. Это бросается в глаза, бьёт по мозгам как корабельная рында*, как красная тряпка для быка. Впрочем, когда привыкаешь и знакомишься с ней поближе, складывается ложное впечатление о том, что Макарова сама по себе такая, - закрытая и немного чёрствая. В её положении неудивительно: безалаберный брат, вечный разлад в семье, скандалы по любому чиху вселенной... Да и миссии в качестве мстителя в маске не добавляют спокойствия в жизни. И всё же тем, кому по счастливой случайности и куче работы над этими отношениями удаётся приблизиться к закрытой девушке, открывается совсем уж неприглядная картина. Лера ведь не такая на самом деле. В ней есть и лёгкость, и дух авантюризма, столь ей присущий. Есть раскатистый смех и тёплая жадность, с которой она проникает под кожу к тем, кого любит. Она - вся такая, разносторонняя и недоверчивая. И если приглядеться, можно увидеть всю нелицеприятную изнанку её психики. Тут всё косо-криво шито белыми нитками, тут визуально как будто постарался хирург-мясник, лепя аддикцию на аддикции, фобию на фобии. Лера многого боится, а ещё больше боится показать свои страхи. Она ненавидит всеобщее внимание к своей персоне, - и если во время соревнований отвлекающим манёвром служит сам бой, то светские мероприятия для неё невыносимы. Это Серый с Олегом успели выяснить пробным путём, как будто нарочно вытаскивая девушку из зоны комфорта и переворачивая весь её мир с ног на голову. А ещё Макарова боится быть неидеальной. Боится говорить о своих желаниях "словами через рот"... И обнажать свои стыдные для "приличного" человека мечтания тоже боится. С чего этот страх зародился и откуда вылез - да кто ж его, грешного, знает. Возможно, от строгости родителей, всегда ждавших наивысшего результата. Возможно, из-за необходимости приглядывать за Киром, - а данную миссию можно было выполнять либо идеально, либо никак. А возможно... Господь всемогущий, да причин хватило бы на несколько тетрадных листов, и ещё осталась бы пара строк аккурат на дисплее мобильника Разумовского, который вертел сейчас гаджет в своих умелых руках, уставившись в окно. Машина мчит их в аэропорт, порой повизгивая плохо смазанным сцеплением на повороте. Никакого бизнес-класса и широко известных фирм - их всё ещё могут узнать. Они сами, - двое мужчин и сидящая между ними девушка, - как одна живая мишень. Горечь во рту, как после попойки, пощипывала нёбо. Лера слепо уставилась куда-то в краешек откидной заслонки для водителя, сейчас опущенной и показывающей свою изнанку, - фотографию маленького мальчика, наверное, сынишки водителя. Вот и у Леры есть своя изнанка. Она болезненная, стыдная и страшная, как незажившая рваная рана. У девушки не меньше проблем с головой, чем у сидящих рядом с ней убийц, - иначе они просто не сошлись бы все втроём, такие разные и похожие одновременно. Изломанные изнутри. Как дефективное оружие, как давший осечку пистолет. Мягкая, живая, текучая сталь, уже недостаточно податливая, чтобы вылепить что-то голыми руками, но ещё поддающаяся изменению. И переживания крутятся в голове, как водоворот, который затягивает потонувший корабль на дно. Правильно ли она поступает? Да, она любит этих двоих, и вместе они пережили достаточно - и как друзья, и как любовники, - чтобы сделать новый шаг. Но вовремя ли они это делают? Нужно ли вообще? И в сердце неприятно печёт от того, что главный её страх - огорчить мать. Да, Лера до сих пор этого боится и боялась всегда. Да она даже не сказала матери, что работает не по профессии, - любимая maman считает, что дочь работает в клинике и живёт в предоставленном от неё же жилье. Целевой набор это называется. Кажется. Девушка уже плохо понимает, почему несёт всю эту несусветную чушь. Почему ей проще соврать о своих чувствах, криво лепить оправдания, как старый рассохшийся пластырь на разбитое колено, чем сказать самым близким людям правду. Она боится не свадьбы. Она боится того, что будет ПОСЛЕ неё. Лера боится единственного и беспощадного в её жизни - того, что потом с их семьёй случится то же, что и с родительской. Что пройдёт пять, десять лет, и они потеряют тот самый нежный огонь, который горит в сердцах сейчас. Что они будут так же ссориться и пить, что им резко станет "холодно" в этих отношениях. А она не хочет холода. Может, поэтому она их и выбрала - психопатов со страстью к огню. Из-за тепла. Тепла, которое они дарили. Маленькая, недолюбленная девочка - прямо как сами мужчины когда-то. Одна на троих у них была беда и любовь. Лера пялится в потолок, очерчивая взглядом стыки пластмассово-тканевой обшивки и поблёскивающие гвоздики, которыми она крепится. Материал грубый, и гораздо темнее того, которым как правило обтягивают кабины правительственных самолётов, - гласность касаемо передвижений преступникам мирового класса ни к чему. Лера уже понемногу смирилась с тем, что ей приходится разделить эту роль. Она давала клятву Гиппократа, чтобы так феерически её нарушить - выйти за них замуж. Боже правый. От всего происходящего буквально кружится голова. Ей плохо как душевно, так и физически - кто бы знал, что переживания выльются в дичайшую головную боль без надежды на спасение. Нет, спасение как раз-таки есть: в виде двух таблеток спазмалгона или цитрамона, которые наверняка находятся почему-то не у Олега, а у Серого. Почему-то в их паре за таблетки от головы отвечает именно он. Какая ирония. Самолёт глухо гудит мотором, трогаясь с места. Бежит за круглым иллюминатором дорожная разметка, и салон слегка потряхивает на каждой небольшой неровности. Лера закрывает глаза и тихонько воет. У неё всегда жутко болят уши, стоит только воздушной машине набрать высоту. Неприятно, глухо тянет где-то внутри, и отдаётся вспышками боли в челюсти. Этот мерзотный момент ещё не наступил, но фантомная боль уже вгрызается в подкорку и размазывает мозги по черепной коробке. Тут же на плечи ложатся тяжёлые, но очень тёплые руки. Если Лера вечно мёрзнет и ходит везде, кроме тренировок, в свитерах и вязаных кофтах, то Олег вечно горячий как печка и носит одну футболку и в люди, и на улицу, и даже на самолёт. Волков сидит рядом, на соседнем сиденье, у прохода. У окна примостился Разумовский, который как ребёнок, никогда в детстве не летавший самолётом, но всегда имевший пернатого друга, ловит со взлётов особый неуловимый кайф. Но сейчас он сопит - вырубился от стресса последних двух дней, за которые успел переоформить и запаролить абсолютно все свои программы, стереть облачные хранилища и переписать всё начисто, скрывая все свидетельства своего существования. Если кто-то наткнётся на их след после того, как самолёт оторвётся от земли - это будут уже его трудности. Официально никакого Разумовского тут нет и никогда не было. А вот Олегу без разницы и на бегущую за бортом самолёта полосу, и на шум двигателя, и даже на усталость. Он чуткий, этот волколис с вечно спокойными глазами. Он видит, что Леру мутит и швыряет от "я в порядке" до "пристрелите меня, пожалуйста: авось я от пяти пуль откинусь и всё в моей жизни наладится". Он не знает, что с этим делать и может лишь гадать, в чём причина. Но видеть чужую боль для него - уже сигнал к действию. По крайней мере, когда это касается дорогих ему людей. Он обнимает, напористо и мягко, как если бы огромный волк закинул лапы вам на плечи. Собака суетилась бы, пыталась добиться ответной реакции. Волку хорошо и без этого. Он тянет к себе, ненавязчиво и давая право отказаться. И когда Лера это право использует, - не обижается и сам льнёт к ней. Кладёт голову на девичью грудь, обнимая одной рукой за шею, а другую устраивая на пояснице. Без тени пошлости пробегает пальцами по рёбрам, и Лерино желание разреветься становится просто невыносимым. Ей всего двадцать три. Так мало и так много одновременно. Она ещё мало понимает в жизни и только учится тому, что зовётся отношениями. Да, у неё были парни, и девушки, но ещё никогда не было желания показать уязвимую себя. Желание это граничит со страхом и его ничем нельзя вытравить и задушить на корню. И при этом, - Лера всё-таки поднимает руку, кладёт поверх руки Волкова и медленно гладит широкую мозолистую ладонь, - страх пока сильнее. Она храбрая. Она очень, она БЕЗРАССУДНО храбрая, когда это касается отношений. В их первую ночь Лера не показывала страха - хотя и не думала, заходя в уютную квартирку, что подписалась на самую настоящую оргию. Она не показывала страха, который теми же грубыми нитками, что и приказ "не показывай себя неидеальную" вшит в подкорку. Но он медленно доламывает изнутри. Она хочет поговорить и не может. У Лерочки Макаровой слишком много тараканов в голове, чтобы их можно было высказать словами через рот. И всё это - неумение доверять, боязнь показать свою нелицеприятную изнанку, боязнь потерять любовь своих людей, - всё оно собирается в огромный ком и растёт именно в этот момент - накануне важного для неё события. Чёртов парадокс. Серёженька возится на кресле и сползает головой на переплетение их рук. Приходится расцепить пальцы и принять в свои объятия третьего, успевшего задремать и тихо-мирно проспавшего взлёт члена их компании. Надо бы разбудить, чтобы потом не расстраивался, но ни у одного бодрствующего рука не поднимается. Пусть спит - такой тёплый, хороший, мягкий. И лицо его во сне становится совсем невинным и детским, и сухие губы шепчут разрозненные слова, поднимает предплечья и ладони устраивает на свободно свисающей с кресла руке Леры. Железная птица рвётся под облака, которые низко висят и облепляют её склизким туманом. Ей всё нипочём. И Лера медленно открывает глаза, лишь слыша фразу пилота, который тут кроме них единственный находящийся на борту: "дамы и господа, самолёт поднялся на высоту две с половиной тысячи метров, отключите мобильную связь" Вообще-то это полагается делать ещё при посадке, но на то они и частные не совсем легальные компании. Леру куда больше волнует вопрос о том, почему она сама пропустила этот момент. Впервые у неё не болели уши, не перекручивало тупым спазмом голову. Ощущалось лишь тепло двух навалившихся на неё тел и больше ничего. И слёзы, подступавшие до этого к горлу, тоже почему-то исчезают. Высыхают, и остаётся только пялиться в потолок, сглатывая скупую слюну. У неё ничего не спрашивают и ничего ей не говорят. Как будто посылают молчаливый сигнал "хочешь - скажи". Из них двоих Олег вообще больше за то, чтобы давать право выбора. Решать, хочет человек сейчас говорить о нужном ему, или нет. А Серёжа... Серёжа спит. Может быть, именно поэтому всё идёт так, как оно идёт, и никак иначе. Может, оно и к лучшему. Девушка смотрит на переплетения линий и гвоздики креплений на потолке, и чувствует, как это ощущение "сухости" глаз ползёт ниже, промакивая невидимой тряпкой её плаксиво-пугливое настроение. Она успокаивается и выдыхает, отворачиваясь к окну. Что-то меняется. И тот ветер, что сейчас свистит в вентиляции и шаркает об обшивку самолёта, это не просто ветер. То дует ветер перемен... ***** - Если не хочешь - не надо. Почему-то голос звучит издевательски и почти грубо, в разрез с реальными намерениями говорящего. Сам Серёжа смотрит тревожно и почти испуганно, присаживаясь на самый краешек кровати. Он растрёпан, волосы на лбу слиплись от пота, а платье, расстёгнутое на плечах, кажется пусть и нелепым, но безумно красивым аксессуаром. Платье? Ах да... ... Идея Серёжи праздновать свадьбу именно в платье ознаменовалась в их троице минутой молчания. Все трое замерли друг напротив друга - Серый с дурацкой улыбкой до ушей и шокированные Лера с Олегом, переминающиеся с ноги на ногу. Следующие несколько секунд пролетели в трагическом молчании. Разумовский, счастливо скалясь, переводил взгляд с одного любовника на другого, а затем, пожав плечами, прошагал через всю комнату и нырнул с головой в шкаф с вещами. Порылся там, шурша коробками, которые уже по прилёту свалил туда же, ускакав в неизвестном направлении. А сейчас вынул из каких-то закутков длинное шуршащее платье, которое неожиданно, прямо в его руках раскрылось и растеклось, как патока растекается по ложке. Мягкая ткань заскользила между пальцев, перетекая и не давая даже рассмотреть, каким был сам предмет гардероба. Синий, блестящий в электрическом свете шёлк, объёмный и в некоторых местах как будто накрахмаленный, растекался по рукам невиданным морем. Олег шумно сглотнул, рассматривая сие великолепие и невольно представляя себе рыжего лиса в этом платье. Это было... Великолепно. Разумовский хмыкнул, прикрывая веки и поворачиваясь, прижимая к себе ткань и расправляя её. Платье развернулось, летя следом за лёгким движением корпуса мужчины. Лера вытаращила глаза, растягивая губы в подобие улыбки и не в состоянии выдавить из себя ни слова. Мир как будто схлопнулся до размера крохотной точки, центром которой стал рыжий как огонь гибкий молодой мужчина, который прижал к себе расправленный кусок роскошной ткани, и улыбался маняще и пронзительно. Васильковые глаза искрились любовью и каким-то особенным спокойным счастьем через призму его вечной иронии. Только сейчас, в каком-то наспех выбранном номере дорогого отеля, почти по щиколотки утонув в разбросанных по полу вещах, он казался таким красивым. Таким необычайно привлекательным, спокойным, как будто любовь вытащила наружу все его болячки и стёрла в порошок, излечила и исправила то, что не смог бы сделать ни один самый искусный психотерапевт. Разумовскому безумно шла любовь. Глядя на сияющие глаза, на растекающееся по узким мужским бёдрам платье, оставалось только махнуть рукой, не имея сил на то, чтобы разрушить его простую радость. И стало как-то разом плевать на то, как на это отреагируют местные священнослужители, до́лжные повенчать их. В конце концов, если священнику достаточно долго угрожать огнемётом, он повенчает тебя хоть с сатаной. Лера не помнила достоверно, где слышала эту мудрость, но была уверена,что к Серёже она применима, как ни к кому другому. Ну правда. Чем не Сатана? ... Вспоминая происшествие, свалившееся на их голову в виде идеи Серого рано утром, Лера не могла не окинуть взглядом его поджарую фигуру во всё том же многострадальном платье. Впалый живот, рельеф которого подчёркивала сбившаяся на бёдрах ткань, непропорционально широкие для тонких лямок плечи, которые из-за этого почему-то казались беззащитными. Растрепавшиеся подобно львиной гриве волосы и блестящие, жадные, до трясучки красивые глаза. Он сидел на кровати, как какое-то неземное видение, как херувим, - или, лучшее будет сказать, демон из одноименной поэмы Лермонтова. Печальный, необузданный, неземной. Смотрел своими глазищами прямо в душу и вертел между пальцев наспех снятое кольцо - то самое, которое ему на палец надел Олег. Красное золото благородным отблеском играло в свете лампы под самым потолком, и на самом ободке можно было бы мельком заметить, как переливается и утекает по кругу надпись "para bellum"*². Цитату они выбирали все вместе, как и кольца - на троих. Красное золото для рыжего лиса, чёрное и белое - Олегу с Лерой соответственно, тут даже споров никаких не возникло. Макарова невольно улыбнулась, вспоминая, как они втроём распугали всех посетителей в местной ювелирке, пока весело спорили на тему того, какая фраза эпичнее смотрелась на кольцах "hasta la vista, baby" или "I'll be back". А в результате сошлись на парабеллуме и теперь не могли понять, куда девать руки с кольцами: ни для кого из любовников подобные украшения не были привычными. На ювелирные украшения невольно натыкался взгляд, и в груди поднималась незнакомая прежде странная тёплая волна. Как будто сама полоска золота, сверкающая на безымянном пальце, показывала, как в игре, новую опцию и новый значок персонажа. "Теперь всё будет по-другому". Разумовский как будто угадал её мысли. Нахмурился, подбирая ноги к себе и оттягивая одну лямку шикарного платья, на которое было всё ещё сложно не любоваться. ( - Ну ребят, зато вы видели лицо священника? - Да, но предпочли бы не видеть! - хором) Повторил высказывание, сверля Леру пронзительным сочувствующим взглядом: - Лерунь, я серьёзно. Секс - дело сугубо добровольное. Да и устали все сейчас, я так вообще за то чтобы пожрать и спать под испанский сериальчик лечь. - Он пожал плечами, одновременно пытаясь расстегнуть не поддающуюся ему застёжку ювелирно выполненного платья. Макарова исподлобья наблюдала за ним, оперевшись на стенку и скрестив руки на мерно вздымающейся груди. Она ненавидела, когда он смотрел ТАК. В самую душу, открыто и нежно, как будто и не псих-террорист то был, и как будто не был в состоянии угрохать целую армию собственными руками. Как будто... Всё было нормально. Всё было даже хорошо. А хорошо не было. Скрипнула легко отворяемая дверь, ощутимо стукнувшись ручкой о противоположную стену, - видимо, вошедший был настроен весьма решительно (либо просто задолбался объясняться с полицией и просто невольными свидетелями, что та скандальная рыжая нимфетка в синем шёлке - второй муж, и вообще-то приударить за ним нельзя, если не горите желанием лишиться передних зубов и моральной девственности, услышав от Поварёшкина отборный татарский мат). Второе было куда более вероятно. Олег влетел в комнату одновременно с порывом ветра, рывком захлопывая за собой многострадальную дверь и взмахивая руками над головой: - Чтобы я ещё раз... Так. - Взгляд весьма внимательных тёмных глаз оцепенел, в мгновение ока превращаясь в отстранённо-анализирующий. Скользнул по открывающейся ему картине: уже раздетому по пояс Серому и Лере, сжавшейся в комок со скорбным выражением лица. От них двоих как будто исходила аура тоски и недосказанности, которую цепкий лисье-волчий взор не мог не заметить. Волков замер на месте, даже не переступив порога комнаты. Только чуть качнулся вперёд, проезжаясь ладонью по косяку и удерживаясь в таком положении, всем видом выражая своё нетерпение. - Что-то случилось. - Вместо вопроса Лере в голосе бывшего военного послышалось утверждение, и не то, чтобы она была не справа. - Вероятно, не сейчас, - Серёжа, наконец, отмер и поёжился от холода, осознавая себя сидящим полуголым на кровати-диване с растекающимся по бёдрам шёлковым платьем. Он покосился на Леру, вздохнул тяжело и одновременно с этим понимающе, как будто действительно мог заглянуть в чужие мысли и прочесть там всю тоску, неуверенность, "неидеальность". Та ответила ему тяжёлым вздохом, в котором буквально чувствовалось напряжённое "да пошёл ты". Олег выразительно приподнял брови, переводя взгляд с одного собеседника на другого. В комнате повисло противное и липкое "что-то", что нельзя было понять и определить словами. Что-то душевное, эмферное, как тяжёлый озоновый дурман перед грозой. Что-то, чему нужно было срочно дать определение и проговорить между собой. - Давайте уже, пошли! - Лера сама вздрогнула от того, как неестественно громко и даже истерично прозвучал её голос. Девушка отшатнулась от стены, в два широких шага пересекла комнату и замерла между Волковым и Разумовским, переводя затравленный взгляд с одного на другого и ловя ответные - удивлённые и растерянные. Они ещё никогда не видели девушку ТАКОЙ. Растерянно-решительной, с голосом, ломким от сдерживаемых слёз. Лера глухо выдохнула сквозь стиснутые зубы, цепляясь пальцами за застёжку платья-комбинезона и стягивая с себя опротивевшие тряпки. Плечи взмокли от холодного пота, и ткань отвратительно липла к телу. Напряжённая, как натянутая струна, Макарова исподлобья пялилась на двоих мужчин, бросив одежду на отвратительно- светлый пол. Помещение неожиданно показалось ей маленьким, жалким, давящим, а свет ударил прямо в глаза, парализуя сознание. Ноги дрожали, и собственное тело, покрытое старыми и новыми синяками от тренировок, в нарочито разукрашенном кружевном белье, которое Лера ненавидела - всегда носила только хлопковое, простое, удобное, - казалось отвратительным и некрасивым, неподобающим девушке. Слишком угловатым, слишком неправильным и недостойным. Недостойным счастья, что ли. Телом, которое принадлежало ужасной Лере, которая обманула родителей, улетела в чужую страну, пропустила соревнования и была трусихой. Да, именно Лера не могла признаться в своих страхах самым близким людям, и готова была провалиться под землю со стыда. Стресс перелёта, адаптации к новому климату, стране, событию - всё это навалилось одновременно; и молодой, ещё не привыкшей к этой бурной, уносящей круговоротом жизни, выдержать подобное было не по силам... По крайней мере, в одиночестве. - ... Лер... - тихий голос тронул слух, вытряхивая Леру из её мрачного второго "я". Разумовский тронул её за руку, вскидывая голову и поднимая на девушку встревоженные блестящие глаза. Сухие губы мужчины шевельнулись в безмолвной просьбе, и подбородок дрогнул вместе с каким-то тихим полувздохом-полусловом. Он сидел на самом краю кровати, сдвинув вместе острые колени и глядя снизу вверх, притихший и жалобно просящий откровения. Ещё несколько месяцев назад девушка послала бы любого, кто сказал бы, что Серый способен на такие чувства и ТАКОЙ взгляд. Но сейчас это происходило в реальности, вживую: настоящий Сергей Разумовский сидел рядом с ней, замершей около дивана. Скрипнули половицы, свидетельствуя о приближении третьего члена их компании. Лера рвано выдохнула и зажмурилась, когда открытых плеч, по которым от холода уже бежали крупные мурашки, легли горячие шершавые ладони. Волков ощущался не то, что плечами - всем телом. Он жидкой ртутью растекался под кожей, и жар чужого организма сильно контрастировал с холодными руками Разумовского, который тоже немало продрог, сидя с открытым торсом и в распахнутой, абсолютно не к месту в этом гостиничным номере юбке. Верхняя часть платья болталась одним комком, нерасправленная и кажущаяся ещё более комичной, чем вся эта ситуация: испуганная и злая на весь мир девушка, и двое её любовников, пытающиеся найти к ней подход. - Просто поцелуйте меня уже. Девушка отчётливо почувствовала, как напряглись ладони на её плечах, и как сжались рефлекторно пальцы Серёжи на её руке. Голубые глаза сверкнули тревожной, почти испуганной искрой. Серый вздрогнул, подался немного вперёд, сводя густые брови. На лице его вмиг пролегла сизая тень, а губы сжались в плотную чёрточку. Волков за спиной Макаровой вскинул брови, тоже сжимая скулы. Они узнали. Эту ситуацию, этот взгляд и эту речь. Всё это было страшным и до боли знакомым, - страх, зажатость, затравленный взгляд. Так выглядел сам Разумовский, когда Олег пришёл за ним, - спасать из лап Рубинштейна. Так выглядел он ещё долгое время, пока не восстановилась окончательно его психика, пока он сам не пришёл в норму. И по одному этому взгляду, по одному дёрганному движению рук, в котором Лера попыталась обхватить их одновременно и притянуть к себе, - лишь по этому мгновению стало понятно: Леру тоже нужно спасать. Лера - один большой сгусток неловкости в этот момент. Девушка поднимает глаза к потолку, не в состоянии сдержать непрошенную слезу, что скользит по щеке, не слушаясь отчаянного мысленного приказа. Она полностью раздета, только тонкие колючие кружева прикрывают израненное, но сильное тело. Её отчаянно хочется прижать к своей душе, прямо к горячему трепещущему сердцу, к этому болезненно-нежному теплу. Поделиться тем, к чему сами сероволки пришли не скоро и не сразу, а через боль и долгую рефлексию в течение долгой своей жизни: семья полюбит тебя любой. Неидеальной. Такой, которая иногда обманывает ради своего спокойствия. Со странными желаниями, неправильными и глупыми. Со страхами и душевными травмами; с болью, которая уже давно-давно проросла, как дикая роза, в лёгких, и расцарапала сердце до кровавых шрамов. Разумовский вообще до безумия собственник. Он бывает несдержанным и жадным, он терпеть не может делиться с кем-то, - победой, умением и знанием, - но с Лерой своей любовью делится легко и с удовольствием. И это не вызывает ни у кого никаких вопросов. А как вообще может быть иначе? Они - семья. И никак иначе. И он делится огненным теплом, поднимаясь с кровати и обнимая девушку за плечи, - невесомо и легко, без пошлости, и лишь с бесконечной заботой. Платье, которое и без того держится на одном только честном слове, скользит по бёдрам и падает на пол, и рыжий гений безо всякого сожаления переступает через него, отшвыривая красивые тряпки в сторону. Что бы вообще значила свадьба без самой Леры? Её, лёгкого видения и одновременно надёжного плеча в их жизни. Незаменимой, до дрожи желанной... Родной. Олег понял любимого с полувзгляда. Шагнул ближе, сокращая и без того небольшое расстояние и прижимаясь широкой грудью к опущенным и напряжённым лопаткам девушки. Почувствовал толчок локтем, - слабый, не злой, предупреждающе-жалобный. "Пожалуйста, помогите мне". Лере не хотелось сопротивляться. Руки действовали скорее инстинктивно, автономно от неё, и в них не было и десятой доли той силы, которая была бы в бою. Она позволила. Как будто нырнула в омут с головой, позволяя рыжему и чёрному лисицам стремительно сократить расстояние и прижаться к ней с двух сторон, согревая и обжигая своим теплом. Задрожала, чувствуя беспорядочно шарящие по телу горячие ладони. В лёгких в один момент как будто закончился воздух, гортань обожгло влажным жаром и отвратительно защипало в носу. Что-то с треском сломалось в её душе в этот момент, надломилось с треском и повисло на одних только суставах, которые таяли в считанные секунды. Лера хмыкнула глухо, издавая странный звук, что-то среднее между кашлем и скулежом. Впилась пальцами с коротко остриженными ногтями в первое, что подвернулось под руку, - светлую кожу на лопатке Разумовского, оставляя красную полоску по самой поверхности кожи, не имея возможности и желания впиваться глубже. Это и не царапина толком была, - скорее, след чего-то, что иначе нельзя было выразить никак. Глубинное переживание, скрытое в самой душе девушки. Серёжа глухо застонал-заурчал, морщась от того, как крепко цепляются за выступающие лопатки чужие ногти и утыкаясь губами в изгиб лериной шеи, невесомо и успокаивающе поглаживая бока. Девушка в его руках всхлипнула, прижимаясь ближе, и, наконец, вместе с рваным вздохом зарыдала, утыкаясь лицом в плечо мужчины. Тот едва успел высвободить голову и сильнее притиснуть к себе испуганную, замученную, уставшую от всего мира девушку. Поймал одобрительный взгляд Волкова, который просунул руки между двумя телами, обхватывая Леру за поясницу. Наёмник не мог остаться в стороне, - склонил чернявую голову, легко куснул за загривок, ткнулся губами в основание шеи, ловя тихий жалобный всхлип. Они не задавали вопросов, но и не думали оставлять её одну. Понимали без слов: сейчас не время для расспросов. Они лишь стояли все трое, босиком на прохладном светлом полу, обнимаясь и словно сливаясь в одно целое. Жаркие руки, обнимающие и ласкающие безо всякой пошлости. Губы, очерчивающие рельеф вздрагивающих плеч девушки. Постепенно затихающий и превращающийся в разрозненные всхлипы плач. Лера потеряла себя в них. Потеряла давно, но лишь сейчас осознала: полностью. И, наверное, уже навсегда. Ещё никто не касался её души так нежно и ненавязчиво, как эти страшные "серые волки", которых она когда-то боялась. Никто не утягивал в такие крепкие сильные объятия, защищая и закрывая собой от всего этого злобного и отвратительного мира. Телефон на тумбочке в очередной раз тренькнул, оповещая неприятным звуком о новой пришедшей ей СМС, но Макарова впервые за долгое время даже не обернулась на этот звук. Откинула голову на плечо Олега, всхлипывая в последний раз и поднимая ещё мокрые заплаканные глаза к потолку. Почти физически ощутила, как тот улыбается куда-то ей в шею, переплетая свои пальцы с серёжиными на лериных бёдрах. Рыжий вглядывается в лицо девушки без тени брезгливости к её красным глазам, целует в мокрую от слёз щёку. - Вы когда-нибудь молочный улун пробовали? Вопрос звучит смешно и нелепо, но он - именно то, что им всем сейчас нужно. О причинах слёз, волнений и тревог они смогут поговорить позже, как раз за чашкой знаменитого китайского чая, который Олег не преминул откопать на рынке для своих любимых. И ведь как знал, что пригодится. Иногда Валера начинает подозревать, что Олег сам по себе немного волшебник. Она хрипит шепеляво, - потому что голос от сдерживаемых слёз сел напрочь: - Вы это... Простите меня. Но на неё миролюбиво машут руками и одновременно целуют в обе щёки, заставляя замереть от преизбытка эмоций. Хватают под руки (Олег кидает в них с Сергеем что-то рандомное из вещей, потому что замёрзнут же в одних трусах, придурки) и тащат на кухню. Особенные, совершенно не страшные и очень домашние. Любовники нового чумного доктора... Хотя нет, - Лера замечает, с какой бережностью Олег с Серёжей относятся к кольцам и впервые решается взглянуть на своё, - уже мужья. *Рында - корабельный колокол *Имеется ввиду выражение si vis pasem para bellum = хочешь мира - готовься к войне