Sunflowers

      Сонхва был всей вселенной для Ёсана. Он был ярче Солнца, Луны и всех звёзд в галактике. Ёсан всегда крутился вокруг старшего, цеплялся за него, словно тот — спасательный якорь. И младший думал, что это правда так: без хёна он был никем.       Не влюбиться в Пак Сонхва было сложно. Он был красивым как снаружи, так и внутри. Любящий, весёлый, самоотверженный, воплощение всех хороших качеств, поэтому Ёсан и поддался. Но в чём же проблема? Сонхва не любил младшего, по крайней мере, не так, как нужно ему. Они стали неразлучными друзьями ещё с раннего детства. В то время, как привязанность Ёсана всё росла и переросла в желание держаться со старшим за руки и целоваться с ним, любовь Сонхва оставалась неизменной и строго платонической.       Признать то, что Ёсан был влюблён в своего хёна далось ему легко. Он знал, что та испытывамая боль в груди, всякий раз, когда Сонхва улыбается — было неоспоримым влечением.       Однако, проблема заключалась в двух аспектах.       Первым аспектом был Ким Хонджун.       Хонджун был парнем Сонхва. Младший перевёлся в группу по химии, где учится Сонхва — по чистой иронии судьбы — в середине семестра, примерно за два месяца до этого. Сонхва сразу же влюбился в него, и в тот день, когда они встретились, Ёсан наведался домой к своему хёну, что развалился на диване с лёгкой улыбкой на лице и расфокусированным взглядом.       Увидев это, Ёсан почувствовал, как тошнота подкатила к горлу. Он точно знал, что всё это значит. Он подошёл к старшему, который сразу же сосредоточился на нём, и проговорил примерно час, расхваливая невысокого рыжеволосого красавчика, которого буквально только что перевели в его группу. А Ёсан был просто вынужден сидеть рядом с ним и улыбаться, пока Сонхва разговаривал, сжимая своего любимого плюшевого Беззубика, которого Ёсан подарил ему на день рождения.       Чуть позже, когда Ёсан лег спать той ночью, он чувствовал, как непролитые слёзы скопились в уголках его глаз и щипали, пока младший изо всех сил старался проглотить ком. Его горло безбожно саднило, а в грудной клетке всё сжималось. Тогда-то он и понял, что у него нет никаких шансов. Его щёки стали влажными и солёными от слёз, а нижняя губа болела от того, как сильно он её кусал, чтобы не разрыдаться.       Той ночью, когда он плакал, возник и второй аспект.       Лёгкая щекотка прошлась в его груди, а затем подкатила к горлу, заставляя его прерывисто дышать и поперхнуться. Его тело затрясло, и поднеся руку ко рту, Ёсан зашёлся в сильном кашле до тех пор, пока щекотка в груди не прекратилась, и он, убрав руку ото рта, оглядел одинокий жёлтый лепесток подсолнуха лежащий на своей ладони. Земля ушла из-под ног.       В этот момент он понял две вещи. Первая — подсолнухи были любимым цветком Сонхва. А вторая — он был полностью и бесповоротно влюблён в своего лучшего друга.       Примирение с мыслью о его состоянии для Ёсана было невероятно лёгким. Вместо того чтобы продолжать плакать над липким лепестком, что лежал на его ладони, его окутало спокойствие. Он сделал последний судорожный вздох, вытер слёзы с глаз и встал с кровати, направившись в ванную.       Он позволил жёлтому лепестку упасть в унитаз, и быстро смыл его, наблюдая, как он кружится в воде, пока вовсе не скрылся из виду. Ёсан почувствовал небольшой укол в своём сердце, когда всё вокруг снова начало свою жизнь. Ханахаки был общеизвестен во всём обществе, но это было редкостью. Примерно у 2% всего населения была болезнь и выявлялись признаки. Те, кто был болен ханахаки знали, что существовало всего лишь два исхода. Первый: признайтесь любимому человеку в чувствах и ждите, что любовь, в конечном итоге, станет взаимной. Или второй: умирайте медленно и мучительно, по мере прогрессирования болезни.       Ёсан не собирался следовать первому варианту, потому что знал, что Сонхва никогда не полюбит его. Если по прошествии 12-ти лет старший всё ещё не полюбил, но уже был в восторге от низкого рыжеволосого парня на уроке химии, то не было смысла даже пытаться. Таким образом, он выбрал единственный оставшийся вариант из двух.       Шатен вернулся в свою комнату и стал упаковывать сумку с одеждой и другими предметами первой необходимости. Он схватил свой телефон и позвонил единственному человеку, которому, по его мнению, мог доверять.       Прошёл лишь один гудок, прежде чем Уён взял трубку. Хриплое «Алло?» слабо и тихо доносится через динамик. Он, должно быть, уже засыпал.       — Уён-и? Могу я остаться у тебя ненадолго? — голос Ёсана звучал жалобно и разбито, и на другом конце звонка послышалось шарканье, как будто Уён уже знал, что произошло, и встал с кровати.       — Сан-и, солнышко, что случилось? Приходи прямо сейчас. А хотя нет, оставайся у себя, я приеду за тобой, дай мне просто обуться. Не волнуйся, малыш, я сейчас буду. Оставайся со мной на связи, хорошо?       Ёсан не был уверен, что его так сильно растрогало: это милое прозвище, которое Уён использовал только когда старший нуждался в утешении, или его предложение приехать за ним, но он снова заплакал. Просто тихо всхлипнул в микрофон, из-за чего Уён тихонько прошептал: «Правильно, дай этому волю, малыш. Я буду через пять минут».       Старший просто кивнул, хотя знал, что Уён его не видит. Он услышал, как тот что-то говорит, скорее всего, Сану, который, без сомнения, находился в кровати Уёна, прежде чем звук закрывающейся двери эхом разнёсся в динамике.

***

      Уён приехал ровно через пять минут, как и обещал, и Ёсан, спотыкаясь, выбежал из общежития с сумкой в руках и дрожащей нижней губой. Он удивился, что Сонхва не проснулся, когда Кан ушёл, но он был рад этому.       Как только они сели в машину и закрыли дверь, Уён притянул к себе Ёсана в объятия. Покой снова окутал Кана, и он судорожно вздохнул, когда младший поцеловал его в макушку.       — Я не знаю, что случилось, но всё уладится, слышишь? Мы пройдём через это вместе.       Поездка обратно до квартиры Уёна была спокойной, а темнота за окном заставила Ёсана взглянуть на часы и широко раскрыть глаза, когда он заметил на часах 2:40 ночи, осознавая, насколько уже поздно. Пальцы Уёна были переплетены с его, и он время от времени сжимал чужую ладонь до тех пор, пока они не приехали.       Уён забрал его сумку и держал Ёсана за руку всю дорогу до квартиры, не отпуская, даже когда открыл дверь. Кан никогда не был так благодарен Уёну, как сейчас. Эти двое стали друзьями ещё в старшей школе, а теперь, будучи второкурсниками колледжа, были лучшими друзьями уже пять лет. Уён любил называть себя платоническим соулмейтом Ёсана.       Оказавшись внутри, их встретил Сан, который тепло обнял Ёсана, а после сразу же исчез на кухне. Уён повёл Ёсана к дивану, сел рядом с ним и притянул старшего к себе, обняв его и ещё раз легко поцеловал в макушку. Ёсан растаял в чужих объятиях и отстранился только тогда, когда появился Сан с кружкой в руках. Кан протянул руку, чтобы взять чай, вдыхая аромат ромашки с робким «спасибо».       Сан ничего не ответил, лишь устроился по другую сторону от Ёсана, достаточно близко, чтобы тот чувствовал чужое тепло, но не касался его. Сан был парнем Уёна два года. Эти двое дополняли друг друга, словно кусочки пазла, и были полностью и бесповоротно влюблены друг в друга.       Наконец, Ёсан достаточно расслабился, чтобы заговорить. Он решил быть откровенным и ничего не скрывать от этих двоих.       — У меня ханахаки, — тихо заговорил он. Его голос слегка надломился. Голова Сана тут же повернулась к нему, а глаза Уёна расширились. Было видно, как он напрягся.       — Что? — голос Уёна был таким тихим и даже обиженным, что Ёсан уже было подумал, что это не он сам произнёс прошлое предложение. Руки младшего сжались вокруг Ёсана, будто тот боялся его отпустить.       — Ты всё правильно расслышал, Уён-и. Я влюблён в Сонхва-хёна, а он заинтересован в ком-то другом. Ты знал, что рано или поздно это должно было произойти.       Имя Сонхва словно стало спусковым крючком, потому что Ёсан вновь почувствовал, как ком в его груди поднимается выше, к горлу. Его тело начало содрогаться от кашля. Сан и Уён ахнули от шока, когда Ёсан в последний раз поднёс ладонь ко рту.       Ещё один жёлтый лепесток лежал в его руках, и Уён почувствовал, как из уголка глаза стекла слеза. Ханахаки было смертельной болезнью, и то, что начиналось с одного влажного от слюны лепестка, вскоре превращалось в два, затем три, и, в конце концов, этот жёлтый оттенок будет постепенно окрашиваться в кровавый цвет по мере обострения болезни. После, Ёсану станет слишком больно, чтобы даже стоять, а затем…       А затем будет слишком поздно. От этого не существовало ни единого лекарства. Его лучший друг умирал.

***

      На следующее утро сразу после того, как Ёсан уехал, он проснулся от тридцати пропущенных звонков от Сонхва и, примерно, двухсот сообщений. Он не слушал голосовые, не читал ни единого сообщения, а просто прислал: «Мне нужно немного отдохнуть. Пожалуйста, не волнуйся обо мне».       Сонхва сразу же незамедлительно ответил: «Хорошо… будь осторожен, лепесточек. Я очень люблю тебя, и не могу дождаться твоего возвращения :(».       Он не давил, ведь никогда этого не делал.       Ёсан почувствовал жгучую боль в груди, которая уже стала такой привычной для него, и криво улыбнулся глядя на жёлтое пятнышко рядом. Лепестки внутри него, лепесток Сонхва… Нет, он не лепесток Сонхва, и он никогда им не будет. Никогда ещё это милое прозвище старшего не было для него более горьким, а «я люблю тебя» — более болезненным.       Сжав лепесток в руке, Ёсан направился на кухню. Уён стоял рядом с плитой и готовил, и старший подошёл и уткнулся носом в чужую шею.       — Можно мне пожалуйста стеклянную баночку? Или, если у тебя её нет, можем съездить купить?       Эта просьба озадачила Уёна, но он всё же отстранился и наплевав на всё, полез в один из шкафчиков, вытаскивая из него пустую баночку. Ни один из них не сказал ни слова, когда Ёсан вернулся в свою спальню, что станет его домом на ближайшие месяцы. Он подошел к кровати, залез под подушку и выудил оттуда ещё один лепесток, который откашлял накануне вечером. Затем он пошёл вместе с ними в ванную. Поставив баночку на полку, он принялся осторожно отмывать жёлтые лепесточки. Ёсан аккуратно просушил их салфеткой, чтобы они были сухими. Наконец, старший открыл банку и положил их внутрь, плотно закрывая крышку.       После он снова вернулся обратно на кухню, где уже Уён и Сан сидели за столом и тихо разговаривали.       — Извините, ребят, а можно мне ещё маркер или что-то такое? — слова вызвали у двоих ещё больше вопросов, но Сан кивнул и удалился с кухни. Уён оглянулся, и его глаза расширились при взгляде на банку, которую хён крепко сжимал в своих руках.       — Ёсан-и, для чего это? — он почувствовал, как ужас проникает внутрь его, уже имея представление о том, что Ёсан собирался сказать.       Сан вернулся, прежде чем Ёсан смог хоть что-то ответить, и, безмолвно протянул старшему перманентный маркер и снова сел за стол.       Ёсан на секунду замолчал, что-то нацарапал на металлической крышке, прежде чем он поднял глаза и встретился с настороженным взглядом Уёна.       — Я умру, Уён. Когда это произойдет, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не скажешь ему ни слова, пока я не уйду из жизни. Обещай мне, что не скажешь ему, что я болен. Я не хочу, чтобы Сонхва знал, пока я не умру. Потом, когда всё закончится, попроси его забрать мои вещи из этой комнаты. Позволь ему сделать, что он хочет, с чем угодно в этой комнате.       Сан побледнел и поджал губы, когда увидел, как Ёсан чуть сильнее сжимает банку в руках.       — Ёсан, ты же сейчас не серьёзно, — отчаяние в голосе Уёна было сравнимо с ножом, по сравнению с тем, как звучала мольба Ёсана.       — Уён, пообещай мне.       Младший чувствовал, как слёзы накатываются на глаза, но он сдерживался, не позволяя им скатиться по щекам. Он просто прерывисто вздохнул и опустил взгляд от пронзительного взгляда друга.       — Хорошо, малыш, я обещаю.

***

      В течение следующих двух месяцев Ёсан просто стал существовать. Он с трудом мог заставить себя ходить на занятия, и с каждым днём задавался вопросом, есть ли вообще в этом смысл. Уён умолял его хотя бы пять раз в день позволить ему рассказать Сонхва, что происходит, но Ёсан каждый раз отказывался. А вот Сан никогда не говорил об этом ни слова, за что Ёсан был благодарен.       Пребывание вдали от хёна помогло замедлить распространение болезни, и к тому времени, когда уже прошёл месяц, он откашливал только два цветка без крови в день. Да, он слабеет, но всё было не так плохо, как было бы, если бы он продолжал жить с Сонхва. Ёсан никогда не позволял мыслям о грядущей судьбе овладеть им.       Через два дня после начала второго месяца Сан нахмуренный пришёл домой из колледжа. Когда он увидел Ёсана на диване, закутанного в одеяло и дрожащего, он почти сразу же поспешил удалиться из комнаты.       — Санни? Что случилось? Я знаю, что что-то не так, пожалуйста, расскажи мне, — голос Ёсана дрожал, и Сан почувствовал, как его сердце начинает болезненно сжиматься.       Младший подошёл и сел рядом с ним, заставив Ёсана немедленно прижаться к Сану в поисках тепла. Накануне днём ханахаки вызвало лихорадку, это причина, почему он продолжал дрожал — она всё ещё не прошла.       Сан резко выдохнул, жалобно оглядывая своего хёна. Старший исхудал, его глаза впали, а их обычное поблёскивание теперь стало тусклым. Он знал, что то, что он собирался сказать ему, сломает его ещё больше, но Ёсан заслужил знать.       — Я видел Сонхва сегодня, он шёл с кем-то, и они держались за руки. Он подошёл ко мне, и я так сильно сдержался, чтобы не ударить его. Они вместе, Сан-и. Со вчерашнего дня… — голос Сана стихал к концу предложения, он чувствовал, как небольшая дрожь его хёна усиливается и перерастает в большее, заставляя его опустить глаза ниже. Ёсан трясся, глаза до краев были полны слёз, несколько уже текли по его некогда пухлым щекам.       Младший посадил Ёсана к себе на колени, крепко обхватив его талию, пока он сам не заплакал. Ёсан уткнулся лицом в чужую шею, наконец, расплакался, громко и без стеснения. Громкие рыдания начали терзать его тело, глаза зажмурились, изо рта текла слюна, скапливаясь в уголках рта. Он сидел на коленях Сана, казалось, целую вечность, пока Чхве успокаивающе гладил его по спине и никогда не позволял себе ослабить хватку, а иногда даже оставлял нежные поцелуи на его волосах. Давление в груди Ёсана стало нарастать сильнее, чем когда-либо прежде, и он начал ощущать, словно тонет. Кан начал тяжело дышать, задыхаться, как будто его душили. Сан застыл, осознав, что происходит, и поднял старшего, прежде чем броситься в ванную, поставив того на колени перед унитазом.       Он мягко успокаивал Ёсана, помогая правильно дышать и гладил его по спине, пока удушье не превратилось в кашель и сильные спазмы, от которых всё его тело задрожало. Наконец, Ёсан испустил последний вздох, и ярко-жёлтые лепестки вырвались из его рта. Истощённый и слабый старший прижался к Сану, и посмотрел на девять лепестков подсолнечника в унитазе. Каждый был залит алыми пятнами крови.       Он ещё раз зашёлся в приступе кашля и поймал десятый мокрый лепесток в руку глядя на него пустым взглядом. Он умирал, действительно и необратимым образом умирал.

***

      Когда Сан начал набирать старшему ванну, Ёсан поднёс окровавленный лепесток к потоку воды и попытался вымыть его, нахмурив брови, потому красный цвет остался на шёлковой поверхности, совершенно отказываясь исчезать. Вскоре, он сдался и вернулся в спальню, чтобы добавить его в баночку, которая теперь была заполнена наполовину. Ёсан знал, что это выглядело мерзко, но он устал, и ему было так всё равно. Его коллекция стала единственным способом, которой он мог жить. Она была болезненной и извращённой, но Кан чувствовал, что разобьётся на части, если не будет собирать её каждый день.

***

      С этого момента ему стало только хуже. Он перестал ходить в колледж, перестал есть и заботиться о себе. Спустя две недели Ёсан уже едва мог ходить, и Уёну приходилось помогать ему добраться до туалета и насильно кормить его всем, что мог переварить его желудок. Банка с лепестками подсолнуха теперь стояла у его кровати на тумбе, в ней больше красного и оранжевого, чем ярко-жёлтого. Ёсан также отказался смотреть в свой телефон, который был забит пропущенными и сообщениями с вопросами, когда он вернётся домой.       У Ёсана не хватило духу сказать Сонхва, что этого больше никогда не произойдёт. Он часто просыпался посреди ночи в поту, перед глазами была улыбка Сонхва, или его глаза, или чего-то ещё связанное с ним. Иногда, он клянётся, что слышал этот красивый смех, этот успокаивающий голос или чувствовал, как Сонхва обнимает Ёсана по ночам, когда ему снятся кошмары. Кану не хватало этого сладкого аромата медовой розы старшего.       Везде был только Сонхва, Сонхва, Сонхва.       Ёсан не был слепым, не был глухим. Он знал, что причиняет невероятную боль Уёну и Сану. Он слышал, как его лучший друг плачет каждую ночь после того, как уложит Ёсана спать, и когда ему кажется, что старший уже спит. Кан слышал, как Уён просто хотел сказать Сонхва, как он хотел спасти Ёсана.       Кан знал, как бы Уён ни угрожал рассказать Сонхва об этом, он этого не сделает. Он бы не предал так своего лучшего друга. Это бы сломало его, зная, что у Ёсана осталось так мало времени, что есть шанс, что он сможет выжить, но он также знал, что Ёсан никогда его не простит. Ведь старший уже принял решение.

***

      Это произошло четыре дня спустя.       Ёсан проснулся, вздрогнув, чувствуя, что вновь не может дышать. Он изо всех сил пытался вдохнуть воздух, но у него не было сил отдышаться. Его лёгкие горели огнём, и он кое-как доплёлся до ванной в конце коридора, еле хватая ртом воздух. Сан и Уён вышли, чтобы купить Ёсану торт, потому что это был его 19-й день рождения, и они хотели подарить ему хотя бы малейшее счастье.       Он добрался до входа в ванную и закашлялся. Кровь брызнула на кремовую плитку, но Ёсан продолжал ползти к унитазу, опускаясь перед ним и засовывая палец себе в рот, надеясь хотя бы так вытащить лепестки, которые застряли у него в горле и мешали дышать. Он почувствовал облегчение, когда боль ослабла, и Кан подавился, выпуская ещё один хриплый выдох. Глаза зажмурились от боли, и он почувствовал, как лепестки начали осыпаться с его потрескавшихся, бледных губ. Наконец-то, он смог дышать. Жёлтый и красный смешались вместе на кафеле, и Ёсан оперся руками о плитку, продолжая кашлять и содрогаться. Он терял фокусировку, всё вокруг кружилось, и он видел, как звезды перед его глазами проплывают в темноте. После того, как он выкашлял всё, что в нём было, Кан почувствовал, что его тело стало невероятно лёгким, чем было когда-либо.       Комната поплыла перед глазами, а в ушах зазвенело. Он начал слышать собственное сердцебиение, и то, как оно становилось медленным и вялым с каждой секундой. Ёсан схватил лепесток рукой, пальцами ощущая, какой он склизкий. Он вглядывался в то, как жёлтый цвет едва пробивался сквозь сгустки темно-красного. Кан чувствовал, как медленно опускается на пол. Его голова с болью ударилась о плитку, но он всё так же продолжал сжимать лепесток в ладони.       — Надо… положить его… в банку… — голос Ёсана был едва громче шёпота, и каждое слово с трудом вырывалось из его рта. Его голова начала бы болеть в том месте, где он ударился, но он совершенно не чувствовал этого.       Его глаза медленно закрывались, а дыхание стало соответствовать медленному и неустойчивому ритму сердца.       Постепенно Ёсан ощущал, как покров тьмы окутывает его тело, холод просачивается в его грудь, и та боль последних двух месяцев тягуче исчезала в ничто.       Ещё медленнее он расслабил руку с тем окровавленным лепестком.       А потом Ёсан увидел кого-то очень знакомого, чья внешность навсегда выгравирована у него на обратной стороне век. Его взгляд, его улыбка. Чужой смех эхом отдался в ушах, походя на прекрасную мелодию, и Ёсан ощутил, словно его обнимают, и еле улыбнулся.       Едва слышным голосом Кан Ёсан, которому в тот день только исполнилось девятнадцать, когда-то энергичный и полный жизни парень, сейчас лежит в луже собственной крови и лепестков подсолнуха, произнёс своё последнее слово:       — Сонхва.       А затем медленно из его ладони выпал тот самый несчастный лепесток, падая на холодную плитку в абсолютной тишине.       Уён и Сан вошли в квартиру с шоколадным тортом в руке.       —Ёсан! Малыш! Хён-и! С днём рождения, у нас сюрприз! — крикнул Уён, на его губах появилась лёгкая улыбка. Не получив ответа, он направился в спальню, чтобы разбудить Ёсана. Его губы скривились, когда он увидел кровавое пятно в дверном проёме ванной. Кровь забилась у него в ушах, и он схватился за коробку с тортами, войдя в ванную комнату. Тишина. Вот всё, что Уён слышал, лишь тишину. Земля уходила у него из-под ног.       Праздничный торт упал на пол и испачкал коврик и плитку. Уён открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука. Он почувствовал, как его голова кружится, и он упал на колени, но всё, что Чон слышал — это тишина.       Сан, вытащив молоко из холодильника, тут же уронил его, когда до его ушел дошёл болезненный крик. Он бросился к источнику и чуть не споткнулся о торт, когда увидел своего парня, свернувшегося на полу среди красно-жёлтого моря.       Уён сильно трясся, цепляясь за безжизненное тело Ёсана, прижимая его к груди и раскачиваясь взад-вперёд, пока слёзы текли по его щекам.       — Ёсан-и, Сан-и, Сан-и. Пожалуйста, о боже, нет. Нет, нет, нет! Не сейчас, не так, нет, пожалуйста. Сан-и, малыш, пожалуйста, проснись, нет, нет, нет. Не оставляй меня, ты не можешь уйти, — голос Уёна был отчаянным и хриплым.       Сан почувствовал, как из него вырывается тихий вздох, когда он шагает вперёд, встаёт на колени рядом с Уёном и убирает волосы с закрытых глаз Ёсана. С этих прекрасных глаз, которые никогда больше не откроются.       Сонхва звонил Ёсану всё утро, пока Хонджун свернулся клубочком и выглядел таким крошечным в своей толстовке. Это был день рождения его лепесточка, и он не видел его последние два месяца. Пак ужасно скучал по нему, хотел обнять его и спросить, почему он ушёл, спросить, что его так беспокоило, что ему пришлось уйти. Он хотел познакомить своего лучшего друга со своим парнем.       Вздох сорвался с его губ, и он сдался, услышав, как тридцатый звонок перешёл на голосовую почту. Ёсан не ответил ни на одно из его ежедневных сообщений, и каждый раз, когда он видел Сана и Уёна, они отказывались ему что-либо рассказывать. Он даже несколько раз приходил в квартиру Чона, чтобы увидеть Ёсана, но Сан всегда открывал дверь и говорил, что Ёсан занят. Сонхва беспокоило то, что Уён всегда стоял позади него, выглядя так, словно он хотел ему что-то сказать.       Позже в тот же день, когда Сонхва и Хонджун ужинали, старшему позвонили.       Он посмотрел на экран и улыбнулся, заметив, как высветилось имя Уёна. Сонхва был готов спросить, может ли он поговорить с Ёсаном прямо сейчас, но прежде чем он смог произнести хотя бы привет, голос младшего прозвучал так дрожаще и слабо, словно он плакал.       Улыбка Сонхва мгновенно исчезла, и он ощутил нарастающий страх в животе.       — Сонхва-хён… Мне очень жаль, мне так жаль. Он заставил меня пообещать не говорить тебе, пока он не уйдёт, мне правда очень жаль, — Сонхва услышал, как Уён снова расплакался, и старший побледнел, не совсем понимая о чём идёт речь.       — Уён-и, что такое? Что произошло, я не понимаю.       — Хён, Ёсан мертв.       Мир покачнулся, и телефон с глухим стуком упал на ковёр.       На следующий день Сонхва стоял перед дверью в квартиру Уёна. Прошлая ночь была словно в тумане, он не помнил ничего после того, как ему сказали, что Ёсан ушёл. Но было лишь одно слово. Слово, которое обожгло его язык: ханахаки.       Ёсан умер от ханахаки, но Уён не сказал ему, кто стал причиной того, что жизнь его лепестка так резко оборвалась. Ёсан был его луной, его галактикой, его вселенной. Он любил младшего больше, чем кого-либо в своей жизни, и ему хотелось спасти его. Кому-нибудь невероятно повезло, если бы он был любим Ёсаном, а Сонхва хочет причинить боль тому, кто отказал ему.       Сан открыл дверь, его глаза были опухшими и красными, очень похожими на глаза Сонхва. Он впустил его, не говоря ни слова, и Сонхва сразу же заметил Уёна, который плакал на диване, сжимая в руках любимый свитер Ёсана.       — Он сказал, что ты единственный, кому разрешено прикасаться к его вещам после того, как он ушёл. Можешь войти.       Сонхва повернулся, чтобы поблагодарить Чхве, но Сан смотрел на него с чистой злобой в глазах, Сонхва никогда не было ужасающе страшно.       Войдя в комнату, он почувствовал резкое побуждение сразу же выйти. Это была комната, в которой Ёсан провёл свои последние два месяца, где ему становилось всё хуже и хуже, пока, в конце концов, не стало слишком поздно. Сонхва сел на кровать, подтянув простыню к носу, вдыхая знакомый запах Ёсана. Он почувствовал, как у него перехватило дыхание и сжалось горло.       Пак поднялся, а на глаза бросилась баночка, стоящая на маленькой тумбочке. Она была наполнена лепестками подсолнуха. Те, что лежали внизу, были свежими и ярко-жёлтыми, а те, что наверху, были полностью заляпаны кровью.       Сонхва почувствовал, что его вот-вот вывернет наружу, и единственная слеза скатилась по его щеке.       Он неуверенно протянул к ней руку и поднял стеклянную банку, боясь прочитать маленькую записку на крышке, хотя в глубине души он точно знал, что в ней будет.       В который раз земля ушла у него из-под ног.       «Для моего драгоценного Пак Сонхва, который навсегда останется в моём сердце».