Далеко бежит дорога

Пятна многолетней пыли пушатся на стекле лампы. Прямо как мох. Это первое, что Ада различает сквозь пелену слез. Она не знает, почему мозг выдает именно такое сравнение, но от видения о заботливой лесной влажности становится спокойно. На миг.       Лопатки больно упираются в холодный кафель ванной. Руки зарываются в шерсть плюшевого медведя, обнимают его мохнатое тельце, и оно щекочет Аду через ткань майки. Кто-то забыл игрушку в номере, а она нашла — и вцепилась, потому что надо было во что-то вцепиться, чтобы не сойти с ума.       На нее накатывает волнами. Измазанное слезами и соплями лицо раскраснелось и горит. Слезы скатываются в уши, влажно щекоча. Ада давно забыла, каково это — плакать навзрыд. Судорожно трястись. Не сдерживаться. Выть, да еще рывками выплевывая неверящий хохот.       Роковая шпионка — та, которая в красном и с равнодушным фарфоровым лицом — конечно, такого бы себе не позволила. Но просто Ада может. Лежать в трусах и майке на полу мотеля в какой-то дыре с непроизносимым названием и истерически рыдать, пытаясь сжиться с облегчением. Ну не смешно ли?       Все закончилось. Нет больше неусыпного взора. Нет рук, перемещавших фигуры по шахматной доске. И фигур тоже нет. Нет пресловутого quid pro quo, которым ее столько лет обнадеживали. Нет кукловода, за бесценок купившего ее судьбу когда-то в прошлой жизни. Нет его театра теней. И роковой шпионки в красном и с равнодушным фарфоровым лицом тоже, кажется, нет.       Что от нее осталось, осталось ли вообще и как с этим быть пока неясно. В голове зациклено перещелкивает единственная мысль — о свободе. Облегчение обрушивается на Аду агрессивным потоком, как ливень на засушливую землю, давно забывшую о воде. И его столько, что она не может впитать и давится. И смеется. И это так неожиданно, что больно. Но хорошо.       Когда в последний раз, не считая моментов с Леоном, ей было хорошо?       — Спасибо, — сдавленно шепчет Ада непонятно кому. Выпутывает руку из грязной искусственной шерсти, прижимает сгиб запястья ко лбу — горячий — и ведет ладонью по волосам, словно проверяя свою целостность. — Спасибо.       Никто ей не помогал, а в бога она не верит. Так что благодарить стоит только себя.       Ада поворачивается на бок. Слезы продолжают течь по лицу, но она больше не обращает на них внимания. Нужно дать им вылиться. Кафельная плитка обжигает холодом предплечье, заставляя поежиться. Будь Леон здесь, в своей обычной рассудительной манере заметил бы, что она замерзнет, так нельзя, ты чего, надо вставать.       Ада хлюпает забитым носом. Роковая шпионка или нет, — привычка мысленно обращаться к Леону в трудный момент в нее вросла намертво.       За стеной, в соседнем номере чем-то детским радостно шумит телевизор, — а кажется, что в другом мире, которому Ада давно не принадлежит. Она уже не выкрадет право на этот мир, но ей хватит и права быть свободной вне его.       От этой мысли у Ады снова непроизвольно вырывается смех — всхлипывающий, но без надлома. Какой-то новый. Живой.       — Спасибо.       Грустный медведь в руках равнодушно шуршит, и Ада улыбается. Как же давно она не позволяла себе просто быть.