Далеко бежит дорога

Допотопность. Пыль. Ложь. И кровь.       Так ощущался полицейский участок из девяносто восьмого. Он же музей. Он же братская могила. И всё это под взором почти-Фемиды, установленной в сводчатом холле. А может и Фемиды — с мифологией у Леона не очень. Зато со скверным божьим чувством юмора они рука об руку вот уже двадцать лет.       Так ощущаются коридоры конторы на минус-черти-каком этаже. Левый ведет на стрельбище, где вместо мишеней с монстрами — люди. Потому что его работа убивать не только монстров. Потому что самые страшные монстры — люди. Правый ведет в черную, с первым уровнем доступа, пасть архива. В ней исчезает то проходящее под грифом «секретно», из-за которого на стрельбище человеческие фигурки, а в прикроватной тумбочке — пентобарбитал.       И еще так ощущается пропахший формалином морг. Контора сколько угодно может кичиться передовыми технологиями. Вот только какой бы ствол ни шел в комплекте с высокоуровневым удостоверением, все всегда заканчивается меловой белизной, формалином и оружейным салютом на прилизанной арлингтонской полянке.       Допотопность, пыль, ложь и кровь — синонимы истинной бюрократии. А ее в жизни Леона хоть отбавляй.       Парня звали Оуэн Морриси. Лоуренс, штат Канзас. Круглый отличник. Трудяга. Единственный сын матери-одиночки. Завербовали прямо в университете. Пообещали службу на благо общества и разобраться с закладной на дом. Для начала хватит, а дальше — кто знает. Третий уровень доступа. Полевой экзамен сдал блестяще, а через пять месяцев храбро, но глупо кинулся грудью на амбразуру. Хороший был мальчик.       Когда самолет Морриси приземлился и мимо Леона прокатили ящик с намокшей от дождя наклейкой «KIA», он машинально подумал: хоть есть что хоронить. Было начало пятого утра, затуманенный снотворным мозг выдал мысль раньше, чем Леон успел понять ее. А потом собственное безразличие обожгло не хуже ядреного абсента, который Ада как-то выбила у него из рук, а взамен влепила пощечину. Пьяно дышать на ее кожу гадким пойлом под восемьдесят градусов, притом жалея себя, было непозволительно. Сама Ада все непроизносимое и скребущее выдыхала с дымом «Парламента». И трахалась с Леоном.       К моменту, как траурная процессия растворилась в промозглой дымке, застилающей взлетную полосу, Леона уже отпустило. Горло перестало сдавливать, шею — ломить. Образ Ады, раздраженно разрезающей воздух огоньком сигареты, исчез. Хотя от пощечины Леон бы не отказался. И от Ады.       Но за свою карьеру он видел столько ящиков, и столько способов в них сыграть, что просто перестал растрачивать эмоции на ад. Может, это даже хорошо. А может, о «хорошо» и «плохо» ему говорить поздно.       Леон не успел объяснить Оуэну Морриси, что клятва на Библии — это не только про службу Соединенным Штатам. Это еще и про убить в себе хорошего мальчика.       Ведь как заведено? Хорошие мальчики обычно умирают первыми, потому что не годятся для этой работы. Вот те, кто позлее, более хищные, готовые к метаморфозам — выживают. Поэтому Леону пришлось стать немножко сукиным сыном. Немножко эгоистом. Затоптать излишнюю честность, которой грешил кадет Кеннеди из полицейской академии. Отделить веру в хорошее от наивности и последнюю утопить в бутылке. Кое-что Леон в себе сломал сам, кое-что из него выколотил Краузер. Оставшийся фундамент агентство одобрило и подписало Леона в оперативники.       Мальчика на столе в морге никто сломать не успел.       Леон стоял рядом с матерью-одиночкой и наблюдал, как безысходные слезы наполняют русла морщин, а сухощавые руки сжимают края мешка для тела. Слушал болезненный вопль, стеклянным эхом отражающийся от кафельных стен.       Ну вы же старший агент. Куратор. Вы же за них отвечаете. За младших-то. Ну как же так? Он такие надежды подавал. Он такой хороший был.       Соболезновать Леон не стал. Объяснять, что его там даже не было — тоже. Сделал все по протоколу общения с родными убитых, чтобы потом занести в отчет и скормить папку бездонному архиву. Пусть она кричит, пусть винит его. Может, хоть полегче станет.       А что он? Да, не смог. Не уберег. Но и не болит особо. Возьмут нового мальчишку, и он либо успеет сломаться и озвереть, либо окажется на этом же столе.       А что он? Он — Леон Кеннеди. Лоуэлл, штат Массачусетс. Пухлощекий ребенок из католического хора. Круглый отличник и круглый сирота. Выживший в Раккун-сити. Старший полевой агент. Первый уровень доступа.       Размашисто расписавшийся в самообмане.       Потому что Леон знает: выживший, злой и хищный, он лишь во вторую очередь. В первую — хороший мальчик. И закончит, как хороший мальчик.