Далеко бежит дорога

Зыбкая почва проседает под ногами. Ледяной воздух обжигает нёбо. Рукоять револьвера липнет к окровавленной ладони. Леону остается только бежать. Бежать, бежать, бежать, потому что от них другого спасенья нет.       Гладкость бесконечной равнины на горизонте нарушается скрюченным силуэтом — засохшее деревце, жалкое под стать этой бесприютной земле, но Леон видит в нем возможность перевести дух. Все просто: уцепиться за ломкие ветви, взобраться на развилку, отдышаться. Использовать выгодную позицию, чтобы убить как можно больше этих тварей. Одну пулю оставить для себя — если это конец, точку Леон поставит сам.       Видимо, тварей лазать не научили. Они остервенело скребут когтями основание ствола и капают слюной. Под замогильный вой наваливаются друг на друга, соревнуясь в кровожадности. Их выводили не подчиняться, думает Леон, пытаясь прицелиться, — их выводили рвать на части.       Все они напоминают гигантских бойцовых собак, но отличаются друг от друга цветом и телосложением. Есть совсем маленький с золотистой шерстью — ему недостает сил, поэтому другие топчут его. Медно-рыжий — этот не намного больше, но агрессивнее. Курчавый, который подслеповато тычется носом в чужие шкуры. Огромный бурый, у него под шерстью перекатываются исполинские мускулы; у Леона мелькает расчетливая мысль, что на него придется потратить два драгоценных патрона. И еще лоснящийся черный, видимо, лучший экземпляр: вместо того, чтобы исступленно царапать ствол дерева, он раскапывает корни.       Что-то не дает Леону спустить курок, и это совсем не беспрерывная агония его целей. Что-то другое, неуловимое. Что-то с этими тварями не так, но он не может понять, что именно. Он чертыхается — плевать. Не нужно понимать, чтобы стрелять. Нужно стрелять, чтобы убить.       Леон уже наводит прицел на самого крупного, рассчитывая избавиться от главной угрозы, когда тот поднимает ощетинившуюся морду и смотрит в упор. Лучшей возможности не представится, но палец на спуске отказывается шевелиться. Карие глаза зверя глядят понимающе, с тенью узнавания, и тут до Леона доходит.       К горлу подступает тошнота. По телу прокатывается такой ужас, что он едва не роняет револьвер.       Глаза человеческие. И Леон знает эти глаза.       Он знает все эти глаза.       Главный закон его жизни всегда гласил: убивай не колеблясь — перед тобой уже не человек. Даже если был. Даже если знакомый. Даже если отказываешься верить. Леон много лет прикрывался этой аксиомой, как щитом, чтобы окончательно не сойти с ума, и старательно вкладывал ее в чужие умы, потому что без нее любое оружие бесполезно. Но любой щит со временем ломается.       Черная тварь продолжает безучастно копошиться в корнях, будто вовсе забыв про Леона, и от этого ему кажется, что именно она — его погибель.       — Пожалуйста, — шепчет он, толком не зная, кого просит. Наушник плевался помехами еще до того, как стая пустилась за Леоном в погоню. Он один. Во всех смыслах. — Пожалуйста.       Ей плевать. Глаза остались, но ей плевать.       Бурый зверь наваливается на ствол всем весом, и дерево, угрожающе скрипя, шатается. Леон обхватывает самую массивную ветку руками и ногами и продолжает целиться — профессиональный рефлекс его не подводит. Но боится он не бурого зверя, а безразличного черного.       Палец дрожит на спуске.       Что там в подобных ситуациях говорят, помни об Аламо? У Леона для этого как раз целых шесть пуль, и так было бы милосерднее.       Но он не в Аламо и шесть пуль ему ни к чему.