Время выйти из комнаты / 18+

***

— Две карбонары, маленькая гавайская и сибас, — протараторила официантка, заскочив на кухню, и тут же скрылась за дверью в зал. — Миша, карбонара на тебе, Таня — сибас, — отчеканил спокойным и негромким голосом Марат, чтобы в ответ услышать стройные, точное разведённые в одну секунду ноги команды по синхронному плаванию, слова: — Да, шеф. На кухню этого ресторана я попал, вот серьёзно, случайно. Мы с Павликом продолжали горбатиться на объектах, как в той песне: от зари до зари. Так что было не удивительно, что я, не спавший ночь из-за отсутствия под боком худого, вечно прохладного тела, перепутал адрес. Павлика в ресторане в модном районе города естественно я не обнаружил, начал названивать, но трубку тот не взял. Ну, я человек простой — решил зайти на кухню и спросить. Получил сначала от Марата пиздюлей, мол, ходит, кто попало. А ещё внезапное предложение. Как оказалось, у них повар с заготовок внезапно уволился без отработки, а в зале была полная посадка. Так, две недели получая бабло из личного кармана шефа, болеющего за ресторан куда больше, чем хозяин, дотошно подбирающий поваров, я умудрялся тянуть две работы. Приходя из ресторана ближе к двум, вырубался, чтобы в шесть уже выдвигаться на очередной объект. По дороге с одной работы на другую всё что я успевал — позвонить Лёше, чтобы спросить, как проходят экзамены, которые он в поте лица сдаёт там, за тысячу километров, от души сказать о том, как я заебался, но мне нравится. И признаться, что скучаю. По истечении двух недель, Марат подошёл ко мне в курилке и предложил постоянную работу. Я, естественно, честно сказал, что у меня и диплома-то никакого нет, на что шеф только махнул рукой, добавив негромкое: «не твои проблемы». А уже со следующей недели я ходил на крутые курсы его друга и был официально поваром. С Павликом, конечно, неудобно получилось, но он на то и друг — прекрасно понял. Вчера был мой первый рабочий день в качестве квалифицированного профессионала, а ещё Марат привёл на кухню нового повара на заготовки, меня определив на другое место. Если крёстная фея и существует, у неё коротко стриженная рыжая борода, руки забиты татухами и шрам над правым глазом. Распрощавшись со всеми, закурил на заднем дворе, подперев спиной стену. — Тебя там кормят вообще? — спрашивает Лёша, вынырнув откуда-то из темноты. Пепел обжигает пальцы и я матерюсь — напугал. — Голодный повар — повар без штрафа, — отвечаю, отталкиваясь от стены. — Ты сразу с поезда? — Закинул вещи, — Лёша оглядывается на дверь за моей спиной. Там, мигая красным глазом, за нами наблюдает камера. — Иди сюда, — раскидываю объятия, отправив бычок в урну. Лёша колеблется, взглянув на меня, а потом снова на камеру, но подходит ближе: пальцами по рёбрам, носом в шею. Проверяет будто своё или чужое. А ещё меня котярой зовёт. — От тебя пахнет едой, — бубнит щекотно, тут же сильнее сжимая руки за моей спиной. — Голоден? — улыбаюсь, заключая его в обнимательное кольцо, после чего, забив на камеры, наклоняюсь забрать положенный мне поцелуй.

***

С тех самых майских подолгу не виделись мы трижды. Девятого Лёша уехал, потому что, сука, школа. Я так не ненавидел это место, даже когда учился сам. На следующий день после последнего звонка он уже был в Питере. Через три дня снова уехал — подошли экзамены. Он всё порывался приехать между физикой и литературой, где выпало пять дней перерыва, но пришлось его отговорить: к литературе он начал готовиться под конец мая, да и ехать поездом около суток туда и обратно ради пары дней вместе… Нет, сам я бы тащился, наверное, до Владивостока ради вечера под гитару. Но это я. Себя жалеть я никогда не умел. Лёша дело другое. Лёшу хочется оберегать от этого всего: бессонных ночей, литров вонючего кофе, от непонятного режима питания, того что между делом, а иногда и вообще забыто. После всех экзаменов он приехал, и началась бесконечная череда приёмных комиссий. Очереди в кучу кабинетов, откуда мне слались скучающие фотки и жалующиеся на ненормальную для Питера жару голосовые. Мы никогда не говорили о том, что будет, если он вдруг не поступит. Сложно сказать, почему. Архипов упрямо пытался гнуть свою новую философию: «от судьбы не уйдёшь», «будь что будет», или, как пел Хой, «ну и няхай». Я же старался подыгрывать, зная, что на самом деле Лёша просто боится надеяться. Реально боится проебаться на каком-нибудь из вступительных, или не вытащить баллами ЕГЭ. Боится остаться за бортом. Поэтому подал документы даже в единственный в родном городе ВУЗ на какую-то техническую специальность. Лёша типа не надеется и ждёт, что там решит за него судьба, но уже после последнего экзамена перевёз большую часть вещей на нашу съемную квартиру. Если так можно назвать старую студию, где отдельной комнатой идёт только совмещённый санузел. Про такие обычно говорят — винтаж. Да, эстетика, чёрт её. Окна в пол, высокие потолки, лепнина и резная мебель. Осыпающаяся штукатурка, проржавевшие трубы, вечное отсутствие горячей воды, ложащаяся за сутки многовековыми слоями пыль… Третий раз Лёша уезжал неделю назад. В самом начале августа. Теперь он перетащил остатки вещей. Забрал гитару. И всё же в нашей квартире есть один плюс, перекрывающий все минусы: огромный подоконник, где мы спокойно можем рассесться вдвоём. И прилагающийся к нему завораживающий вид. — Это… Не даёт мне, округлившему глаза, договорить. — Прости, забыл тебе сказать. Я его на вокзале у дедули старого взял. Он там один остался. Если бы не только что включенный свет, я бы увидел лишь два больших жёлтых глаза, сейчас же глаза окружены чёрным облачком шерсти. — Твою мать, Лёш, — ругаюсь, а сам уже тянусь к малюсенькому клубку чёрной шерсти, который не мяукает ещё даже. Пищит только. — Ты хоть покормил его? Лёша кивает на молоко и пипетку на столе, и меня пробивает на поржать. — Ты же не против? Я как-то забыл сразу спросить и… — И решил всё сам, — бурчу, раздувая шерсть притихшего в руках котёнка, надеясь не обнаружить блох. В такой шерсти и не найдёшь, конечно, но всё же. — Ищи пока, где тут ветеринарная аптека рядом, — профилактику никто не отменял. Откладываю котёнка на мягкий плед, который он тут же принимается мять лапками, поудобнее укладываясь. А мы так и стоим, наблюдая и едва ли не пуская сердечки из глаз, как в диснеевских мультиках. Два вроде взрослых мужика.

***

— Ты вроде голоден был? — усмехаюсь, чувствуя, как на шее, от которой отлипает Архипов, через пару минут уже будет здоровенный засос. Чувствую себя подростком, потому что каждый блядский засос, как медаль, ношу с гордостью, даже не думая прятать. Найти круглосуточную вет аптеку оказывается тем ещё испытанием, но мелькнувшая у глаза котёнка противная живность, тут же толкает нас на поиски. Бедный, ничего не подозревающий ребёнок уже обрызган спреем, исполосованные тонкими царапинами руки Лёши обработаны, ну а неразобранные вещи стоят в углу. Никуда не денутся. — А ты всё ещё пахнешь кухней и… — он втягивает воздух с ложбинки между ключиц, попутно касаясь губами, — и сигаретами. Он пытался поддерживать меня в порыве бросить курить, что напал в том месяце. Но бросить курить, когда рядом с тобой человек, который становится на пару тонов извращеннее от одного запаха… Меня хватило на две недели коротких «бросаний» по два-три дня. Каждый раз заканчивался одинаково: или я курил, Лёша чувствовал это, и мы трахались; или мы трахались, а потом мне до ужаса нужно было покурить. — Начни уже воспринимать простые слова без подтекста, — ворчу наигранно, пытаясь согнать внезапно нахлынувшее возбуждение. — Ещё раз спрашиваю, ты есть хочешь? Он трясёт уже снова отросшими волосами, вытаскивая гитару из чехла. Не сговариваясь, идём к подоконнику. Открываем единственную из незабитых створок окна, впуская прохладный воздух остывающего города. В середине августа здесь уже не так жарко. Ночью можно по-настоящему дышать. Уже простивший нас за адские пытки котёнок приходит. Пытается сначала забраться к Лёше на колени, но пугается громкого звука первой тронутой струны и сбегает ко мне. Меня касаясь жгуче, Танцуешь на ребрах моих чечетку. У нас с тобой есть future, Но оно такое нечеткое… Голос у него, когда поёт, чуть ниже, чем обычно. А ещё звучит, кажется, немного взрослее, чем тот, что я слышал осенью. И репертуар у Лёши отличается от репертуара Эйнштейна. — Просто песня, — улыбается, переставая перебирать струны, видимо, заметил мыслительные процессы на моём лице. Кладу ладонь ему на бедро, чуть сжимая, и Лёша продолжает играть, негромко подпевая: Твой неземного цвета глаз, Сейчас наверняка прищурен, Что же так и не скрестил ты нас, Дорогой товарищ Мичурин? Он притормаживает периодически, переходит на нестройную мелодию. А я уже знаю, что это. Подбирает. Ему же неинтересно просто глянуть в интернете аккорды. Он упрямый и не ищет лёгких путей. Как-будто подсмотреть ноты — читерство. Как-будто, если узнают какие-то высшие силы, он забудет, как держать в руках инструмент. Или медведя кто натравит, чтобы на ухо наступил. Тебя, пожалуй, кроме, всё остальное — дым… Снова запевает Лёша и тут же останавливается, улыбаясь мне из-под кудрявой чёлки, откладывает гитару, вертится, но всё же умудряется влезть на подоконник целиком, согнув в коленях ноги, и уложив голову на мои, а котёнка переложив себе на живот. Ревнует будто, непонятно только кого. И всё смотрит, смотрит. — Что? — улыбаюсь тоже, принимаясь перебирать его волосы. Лёша прикрывает глаза, ластится, тянется за рукой и едва не мурлычет в такт чёрному клубку. Надо уже ему имя придумать, наверное. Но в голове сейчас столько мыслей, что кошачьи имена туда просто не помещаются. У Архипова, наверное, тоже. Поэтому выбирает просто заткнуться и прикрыть глаза. Не знаю, сколько так лежит, пока не решаю проверить, уснул или нет. Наклоняюсь близко-близко. И вроде почти не дышит, и вроде зрачки под веками не движутся. И вроде спит уже, но когда касаюсь кончика носа своим, едва заметно улыбается. И вроде спит уже, но тут же отвечает на поцелуй. Отвечает бодро, сам переводит его, неудобный и почти невинный, в другую степь. Ему уже не грозит стать поцелуем «спокойной ночи». Это поцелуй «я соскучился». А когда расчерченные царапками руки перебираются на мою шею, а оттуда ползут на затылок, не давая отстраниться, он уже тянет на «плевать, что тебе вставать через пять часов». Он уже «хочу». То самое Лёшино «хочу», непосредственное, откровенное. То самое, которое абсолютно нечем крыть. Перекладываю недовольно пискнувший комочек на подоконник, не глядя захлопываю открытую створку, чтобы не свалился или не съебал по трубам. Уже после подталкиваю разнеженного и возбуждённого Архипова в спину, чтобы поднялся с моих ног. А он довольный и недовольный одновременно. Ему явно удобно было, это же не у него спина затекла уже. Но и просто целоваться — не предел, к которому ему сейчас хочется стремиться. Тут же, у окна, стаскивает с меня футболку, жадно лапая за грудь и похудевшие бока. Руки губами заменяет и бесцеремонно в трусы лезет, быстро стянув перед этим с меня штаны. Как бы пошло это не прозвучало в мыслях, но Лёша пиздец как любит мой член. Никогда раньше ни одна девушка не отсасывала у меня с таким энтузиазмом, с каким это делает он. Делает не просто, чтобы угодить. Чтобы получить что-то в ответ. Просто потому что его самого от этого не меньше моего кроет. Кроет, когда придерживаю за подбородок, чтобы по втянутой щеке большим пальцем погладить, когда руку на затылок кладу и контролирую ритм и глубину. Сейчас же Лёша, не в пример тому, как быстро оказывается на коленях, не спешит брать быка за рога. Губами по животу мажет, хотя давно уже трусы с меня стянул, а я переступил их и вместе со штанами пнул куда-то подальше, чтобы не мешались. Целует и повторяет губами линию от резинки, но в рот не берёт и языком не касается, только медленно рукой поглаживает, даже не сжимая. — Сделай уже что-нибудь, — вздыхаю, опираясь задницей о подоконник. — Всё ждал, когда попросишь, — ухмыляется, растягивая влажные губы в ехидной улыбке. Но «приглашением к столу» не пользуется. — Заставь. — Если ты не хочешь… — отвечаю, не оценив прикола и словив даже некий намёк на панику. — Я хочу, чтобы ты меня заставил, — смотрит на меня из-под чёлки своей, смотрит бесстыже и говорит на полном серьёзе. — Малыш, ты ебанулся? — не замечаю, когда это мой голос так в хрипоту ушёл. Малыш. Не любил никогда эти сопли, а когда девчонки меня называли всякими уменьшительно-унизительно-ласкательными, блевать тянуло. Но с Лёшей иначе. С Лёшей вообще всё по-другому. И даже вспоминать не хочется, тем более сравнивать. Тогда ещё, зимой, когда первый раз ляпнул, понял, что нравится. Как звучит это в его сторону нравится. Как пугается слова этого тоже. Сейчас уже привык. Заметил, что проскакивает у меня этот «малыш» только в моменты совсем уж крайнего возбуждения. Старается даже, чтобы услышать. Придумывает что-то. А я ведусь. Как же я, блядь, ведусь на все эти его игры. Перехватываю рукой за шею, подтаскивая резко ближе. Настолько, что моя «ведомость» ему по щеке бьёт. Второй рукой щеки сжимаю, сам себя упрашивая не заиграться. Лёша, может, боли и не почувствует сейчас. Он отъехал уже в страну эротических фантазий и вернётся нескоро, но сам себя сожру потом, если увижу, что он кривится от неприятных ощущений. Когда рот, которым он умеет не только ангельски улыбаться, раскрывается, толкаю туда пальцы. Не только тебе, малыш, быть извращенцем. Я не я, если это не фетиш. Видеть, как собственные пальцы исчезают раз за разом. Чувствовать, как горячий язык кружит по фалангам. Материться от ощутимых укусов. Толкаю глубже, ловя Лёшин блестящий от слёз и горящий от возбуждения взгляд. — Блядь, — только и остаётся тянуть, когда лбом в живот бодает, подталкивая к дальнейшим действиям. Перехватываю член влажными пальцами, не лишая себя удовольствия пару раз пройтись ими, быстро, но по всей длине. — Язык высунь, — командую, решив подыграть его чертям, и Лёша тут же выполняет. Вожу по нему головкой, не давая поймать и втянуть в рот. Игра из «заставь» быстро перетекает в «дай». Но тут же разгоняется в обратную сторону, когда сжимаю волосы на его затылке, толкаясь в то же время сразу глубоко. Игра разгоняется обратно, и Лёша давит мне на бёдра, как бы отбивается. А сам, вижу же, глаза даже прикрывает, беря глубже и глубже. И снова «дай», когда пытаюсь отстраниться. В итоге спускаю прямо ему в рот, потому что маленький упрямец не даёт отстраниться. Сжимает так сильно, что на бёдрах явно останутся следы-полумесяцы от коротких ногтей. — Точно ебанулся, — комментирую, наблюдая, как вытирает уголок губ тыльной стороной ладони, не сводя с меня сосредоточенного взгляда. — Лёш, мне же не восемнадцать, — придуряюсь, хотя оба знаем, что мне много времени не надо, чтобы разогнаться снова. А Лёша, мать его, лезет целоваться. Целоваться и тереться стояком о подставленную мной ладонь. Тереться сквозь бельё, в котором он до сих пор, в отличие от голого меня. В отличие от голого меня он не только в трусах, но и футболке. Моей, ещё со службы. В футболке, которую я решаю с него не снимать, когда толкаю к подоконнику, чтобы оперся поясницей. Сначала он пытался делать это сам в душе, пока не поймал его и там же не трахнул. С тех пор растягиваю исключительно я. Лёша же, краснея и срываясь на стоны, обычно просит заканчивать побыстрее, потому что уже достаточно, уже и так нормально. Добавить побольше смазки и заебись. Но я бережно и неторопливо, заботясь и не упуская возможности вместе с тем поиздеваться, никогда не спешу. Сегодня не исключение, только вместо стонов губы кусает. Боится разбудить котёнка? Малыш, он давно свинтил с подоконника. Размыкает всё же зубы, чтобы простонать мне в рот, когда плавно вхожу, так и оставив его на подоконнике. Хорошо, закрыл окно, это была бы романтичная, но очень глупая смерть. Ещё в первый раз зарёкся сравнивать его с кем бы то ни было. Зарёкся, но не могу остановить бегущую строку в голове: «Ещё ни с кем мне не было настолько охуенно». Наверное, потому что никогда ещё так сильно…

***

— Водохлёб, — заключаю, когда, подняв глаза от телефона вижу, что Лёша допил литровую бутылку воды. На набережной полно людей. Настолько много, что в толпе и в темноте не видно, как близко стою, прижимаясь грудью к чужой спине. Не видно, как откидывает голову мне на плечо, поставив рюкзак перед собой на каменное ограждение. Да и разведение мостов явно интереснее для всех, чем двое обычных среднестатистических парней. Да и даже если найдётся пара глаз, заметивших сцепленные руки или быстрый поцелуй в щёку, тут же забудет. Лёша уставший и замученный. Весь день обновлял сайт дурацкого универа, пока я не отобрал у него телефон, когда зашёл за мной после работы. Теперь, стоит ему отвернуться, сайт обновляю я. Вроде вторая столица, а организованности ноль. Списки поступивших должны были выложить ещё днём. Но размытые рамки в несколько дней уже, уверен, довели до ручки не одного заучку. Моего заучку ещё не успели, хотя он, я видел, был на грани. Уже решаю, что чуда сегодня не случится, и собираюсь убрать телефон, как привычный дисплей меняется, позволяя скачать PDF-файл. Толпа начинает шуметь, вверх тянутся телефоны — мосты начинают разводить. А я листаю дурацкий файл, пока не додумываюсь вбить фамилию. — Поздравляю с поступлением, мистер Тарантино, — шепчу ему в ухо, и Лёша дёргается так сильно, что приходится крепче его обнять. — Серьёзно? — голос дрожит. — Режиссура? Угукаю ему в шею и провожу по ней носом, собирая мурашки. Так и стоим, наплевав уже на всякую конспирацию. Лёша, видимо, улетел далеко и думает о том, как скажет родителям, что даже не подавал документы в Москву, что учиться теперь будет в Питере. А может, ни о чём не думает. Может, смотрит просто на разводные мосты. — Как там было в той песне? — спрашиваю, хотя запомнил дословно. Кручу в голове эту фразу уже третий день. — «Тебя, пожалуй, кроме, всё остальное — дым»… И впервые в жизни знаю, что будет завтра с моей жизнью. Завтра будешь ты. И послезавтра тоже. И через год. А всё остальное — дым.