Время выйти из комнаты / 18+

***

— Не упусти свой шанс, Мишка, — на плечо, по-отечески, ложится тяжелая рука. Нет, с отцом у Миши отношения так и не сложились. Но в его жизни всегда был человек, подающий пример, наставляющий словом и увесистым подзатыльником. — Владимир Иваныч, можно честно? — Миронов поднимает опущенные в пол глаза. — Там круто, да. И в люди можно выбиться, чего тут мне не светит… — Но? — трудовик возвращается к себе за стол, чтобы продолжить чистить школьную, видавшую виды, винтовку. — Но меня здесь кое-что держит, — признаётся ещё и самому себе Миша. — Кое кто. — Любовь, — тянет с нежностью сурового вида мужчина. — Любовь не должна быть препятствием к лучшей жизни. Она должна тянуться сквозь неё. — Сложно тянуться сквозь тысячу километров, — рассуждает Миронов, шагая по знакомой каждым углом коморке. Каждый учебник здесь видел их с Лёшей. Хорошо, что вещи не могут поведать хозяину о том, чего насмотрелись за неделю, пока его не было. — Разве не в твоих силах сократить это расстояние? Разве молодежь не спит и видит однажды переехать туда? — Люди разные бывают, — жмёт плечами Миша. Так, словно не он думал об этом последний месяц днями и ночами. Как было бы круто остаться там навсегда. Миша уже привык. Да и Лёше бы понравилось, просто… — Не хочу давить, — угрюмо говорит Миронов. — На него и так предки давят, ещё не хватало, чтобы я как-то влиял на выбор. — Не нужно давить, — усмехается Владимир Иванович, по-новому взглянув на Мишу. — Нужно подтолкнуть. Деликатно, чтобы этот человек сам захотел сделать выбор в нужную тебе сторону. А потом прикладывать усилия, чтобы не пожалел. Мишу кидает в нервную дрожь, когда он понимает, что проебался. Этот человек. Ебать, спасибо за деликатность, Иваныч. Миронов с вызовом смотрит учителю в глаза, готовясь встретить там осуждение, даже презрение. Иваныч — мужик мировой, но старой закалки. Но вместо всего этого сталкивается с тёплой улыбкой и задорно-искрящимся взглядом. — Я со своей Ирой сошёлся, когда она была в одиннадцатом классе. Я тогда только пришёл сюда преподавать. Бывший военный, грубый, чёрствый мужик, почти под сорок. Уже седеющий, к тому же не отличавшийся особой красотой. Не поверишь, Мишка, влюбился с первого взгляда. В девчонку, с чьим отцом в параллельных классах учился. Это в то время ещё мир не сходил с ума по теме этики. Случись подобное сейчас, меня не то что из школы бы попёрли, камнями закидали. Хотя, осуждающих всегда хватало. Миша задумался. Всё-таки это не одно и тоже. — Тем более, Миш. Ты же понимаешь, в нашем городе вам жизни не дадут, — спустя несколько минут глубокого молчания закончил свою мысль трудовик. — Спасибо, Владимир Иваныч, — Миша резким порывом обнял мужчину. — За разговор и… вообще. Меня ждут, я… — Иди уже, пока не удушил, — ответил тот, разыграв недовольство.

***

— Да блядь, не кидай ты так сцепление! — вскрикивает Миронов, когда машина в очередной раз глохнет благодаря мне. — Нахуй, — откидываюсь на сидении, сложив руки на груди и прикрыв глаза. — Ты слишком нервничаешь, за рулём нужно быть спокойнее, — начинает было он, но я не даю закончить, отстегнувшись, выхожу из девятки. — Лёш. — Зачем мы на это вообще время тратим? — спрашиваю, злясь. — Серьёзно, Миш! Что мы тут делаем? Когда Миша забрал меня от репетитора по английскому и повёз за город, я рассчитывал на что угодно, но не на то, что он вдруг решил научить меня водить. Миронов закрывает машину, прихватив с собой смятую пачку сигарет. — Пройдёмся? Жму плечами, тут же шагая за ним по пятам. Ладошки чешутся нестерпимым желанием взять его за руку. Не знаю откуда во мне этот романтизм. Всегда себе казался циником и реалистом. Петляя заросшими тропинками, мы спустя минут двадцать выходим к маленькой речке, где из обитателей скорее всего только лягушки и, может быть, плотва. Миша оглядывается по сторонам, а потом резко шагает ко мне ближе и целует, держа большими руками за шею с двух сторон. — Я завтра обратно, — режет снова без ножа. Сжимаю руки в кулаки, но позволяю себя целовать. Снова и снова. Жмусь ближе, как чёртов кот, изголодавшийся по человеческой ласке. Подставляю шею, позволяю вытащить из джинсов заправленную туда футболку, чтобы почувствовать на спине горячие грубые пальцы и прохладный от реки ветер. Лучше бы ты не приезжал. Лучше бы не было вчерашнего дня. Лучше бы я продолжал убиваться и упиваться собственной тоской, чем захлёбывался сейчас отчаянием вперемешку с блядским возбуждением. — Поехали домой, — шепчу, пока Миша сжимает до боли мои бёдра. Через час мы уже в городе. Не церемонясь, падаю на колени, как только закрывается дверь. Интересно, смог бы я умолять его остаться? Хотя именно этим я сейчас и занимаюсь, давясь до слёз его членом. Но нет, словами смог бы? Вряд ли. Миши надолго не хватает. Сомневаюсь, что с ним всегда так. Просто, наверное, ему сейчас тоже не просто. Не думаю, что ему всё равно. Он, блин, притащился сюда за тысячу километров на машине, явно не просто так. Чёрт, Лёша, он приехал к тебе. Ради тебя. Даже подарок привёз, который ты до сих пор не открыл, идиот. Отпустив Миронова в душ, добираюсь до коробки. Развязываю ленточку и снимаю крышку. Первое издание Бродского на английском. Обложка потрёпана, из чего делаю вывод, что эта книга из первого тиража. В чём убеждаюсь, открыв первую страницу. Слегка кривоватый, наспех написанный рукой поэта автограф. Повторяю пальцем линии, чувствуя, как внутри творится нечто неописуемое. Какой же ты, Архипов, ещё ребёнок. Миша возвращается нескоро, дав мне время обдумать всё, что происходит со мной со встречи с ним. — Не хочу тебя отпускать, — говорю серьёзно, заставив Мишу замереть в дверях. Он подходит медленно, садится на пол, утыкаясь лбом в мои острые коленки. Мы молчим долго, а потом Миша поднимает лицо и, улыбнувшись, говорит: — Попросишь — и я останусь. Я наклоняюсь резко, целуя его в губы. Глупо надеясь, что так не увидит дурацкие слёзы. Но сам чувствую их вкус. Не заставляй меня становиться эгоистом. — Лёш? — шепчет Миронов мне в губы. Я только трясу головой, возвращаясь к солёному поцелую. Сам не понимаю, что это за ответ, на что он. Зато, кажется, Миша понимает. Как всегда. Когда он успел понять меня лучше, чем я сам? На кухню выбираемся, когда уже почти совсем темнеет. Миша, проникнувшись вседозволенностью в отсутствие хозяйки, что-то готовит, пока я, подобрав под себя одну ногу, не стесняюсь его разглядывать. У него родинка между лопаток. Маленькая, почти незаметная. Чуть ближе к правой стороне. Нашёл её пару часов назад, когда уставший Миронов позволил мне развалиться на нём. Не знаю, в какой момент от разглядывания каждого сантиметра его спины я перешёл к покрытию их поцелуями. Но незамеченную ранее родинку нашёл именно губами. Поставив сковородку на плиту, Миша оборачивается. Наши взгляды встречаются, он улыбается удивлённо, будто первый раз меня видит. — Что? — смущаюсь под этим взглядом. Кто мог подумать, что смущение может быть таким приятным. — Отличные ножки, — смеётся Миша. — Придурок, — фыркаю, натягивая его же футболку на колени. Миша подходит ближе, ведёт ладонью по согнутой ноге, от щиколотки до бедра, тормозит у самых трусов. — Говори уже, пока подгорать не начало. Миша прыскает от смеха, видимо, воспринимая мою фразу двусмысленной. — Я про еду, — закатываю глаза. Миша отворачивается, ворочает что-то на сковороде деревянной лопаткой, и, так и не развернувшись, говорит: — Бьюсь об заклад, ты не умеешь принимать комплименты, потому что никто на полном серьёзе не говорил тебе, что ты красивый. Сердце решает принять участие в марафоне, намереваясь обогнать всех. Начинает с мозга. Миша разворачивается снова, лукаво улыбаясь, тянет: — Особенно, когда краснеешь. — Пошёл ты, — улыбаюсь в ответ. Оказывается, Миша готовит ризотто. Никогда особо не любил рис, но в этот раз уплетаю за обе щеки. Миронов снова задаётся вопросом о том, куда это всё идёт, и откуда, с таким аппетитом, у меня взялись острые скулы. Мы болтаем ни о чём, пока едим, вместе моем посуду. — Пойдём спать, — предлагаю, заметив, что время уже перевалило за двенадцать. — Тебе вставать рано, а потом сутки практически за рулём. — Лёш, поехали со мной, — просит Миша, обнимая со спины. — В смысле? — Сегодня первое, тебе в школу только десятого, — зарывается носом в волосы на моем затылке, щекочет дыханием, — а с репетитором по скайпу можно… — Ты серьёзно? — перебиваю, чувствуя, как от переизбытка эмоций становится физически нехорошо. — А как же… Ты же с другом однушку снимаешь. — Найдём ещё что-нибудь, пока ты будешь у меня, — Миша целует меня за ухом. — Тур по музеям не обещаю, возможно, ты город будешь видеть вообще только в окно, — лезет рукой под футболку, подцепляет пальцами сосок. Я разворачиваюсь, обнимая Мишу за шею, поднимаюсь на носочки и целую, вкладывая в этот поцелуй все переживания. Все — разрывающие, пугающие, убивающие — чувства разом. Я задыхаюсь, теряюсь. Падаю, но не упаду. Меня крепко держат. И, кажется, тоже не хотят отпускать. Набить вещами большой рюкзак и пакет — дело двадцати минут. Зависнуть, целуясь с Мишей снова, — ещё двадцать. Принять душ и высушить волосы феном — около того же. И вот, уже через час, мы ложимся спать. С утра, закрывая дверь, строчу бабуле СМС: «Я с другом в Питер на майские, обещаю звонить каждое утро».