Из Омута

Do I Wanna Know? (Arctic Monkeys)

Облегчённый вздох всего волшебного мира и щемящая боль в её груди. Вторая Магическая война завершена. Волдеморт пал благодаря Гарри Поттеру, а его бесчисленное войско - благодаря храбрости и мужеству всего состава преподавателей и учеников Хогвартса. Гермиона знала, что многим придётся пожертвовать. И что многие погибнут. Она готовилась к этому не один год, она муштровала чувства и эмоции всё время учёбы в Хогвартсе. Она хотела быть… Как наждачка. Хотела, чтобы в любой момент окружающие могли о неё заточиться, но самой - никогда, никогда не стачиваться... Никаких ненужных эмоций, только несвойственная девушке её лет сдержанность и рассудительность. Только. И у Гермионы получалось: она была незаменима в кругу друзей, и она это знала, несмотря на то, что всегда искренне смущалась, стоило кому-нибудь сказать ей об этом напрямую. Да, у неё получалось. Но, видимо, ни одно из её мерлиновых школьных приключений не дало ей нужной закалки, ведь сейчас, как волшебница ни старалась, она не могла ни взять глупый, слабый разум свой под контроль, ни дисциплинировать его. Да о каком чертовом контроле могла идти речь, если сейчас гриффиндорка была не в состоянии унять даже какую-то жалкую дрожь в руках?.. Сейчас, стоя в Большом зале Хогвартса в окружении выживших после страшной битвы, как и она – мастерством и чудом – и прокаливая взглядом цепочку неподвижных тел на полу, с головой или по шею покрытых запачканными белыми простынями или обугленными мантиями, девушка, кажется, скорее удивлена, чем разбита. Она смотрит на лицо каждого по очереди, и каждый раз, переводя взгляд на новое, потускневшее каждый раз сильнее прежнего, лицо, чувствует, как от ткани её души отрывается всё новый, новый... Новый лоскуток. Снова. Уже по седьмому кругу. Повела глазами влево. Снова Джинни. Джинни Уизли. Её лучшая подруга. Та, без кого Гермиона не знала бы даже, какие туфельки лучше всего сочетаются с её школьной юбкой… Теперь - без неё придётся жить. Снова Фред. Джордж. «Мерлин…» Как непривычно... Видеть их без фирменной переглядки; без ямочек у левых уголков губ и сверкающих пойманной одновременно мыслью глаз… Кажется, теперь Гермионе больше не выпадет шанса снова смеяться до слёз. Мистер и миссис Уизли… Гермионе никогда не доводилось видеть их молчащими – миссис Уизли прерывала свои речи и наставления только чтобы торопливо набрать в лёгкие воздуха... И продолжить. Воспоминания отпечатались на коже мурашками. Чуть правее. Римус и Нимфадора – следующая волна воспоминаний. Мягкий бархатный голос: «Отлично, десять очков Гриффиндору!», ещё не согревшееся после страшного визита купе и долговязый, не слишком чисто выбритый волшебник с добрыми и грустными глазами, говорящий: «Это был дементор - один из стражей Азкабана...» - тепло улыбаясь. Тонкс... Его... Их Тонкс!.. Единственная, кто одним только видом, взглядом своим могла дать спокойствие и уверенность - каждому, даже в самые беспросветные времена… Правее. Страшнее… Те, кто, сами того не осознавая, перекроили девушку абсолютно: мягко разорвали по швам и, промыв, вывернули наизнанку; те, благодаря кому она была теперь такая, какая есть. Её лучшие друзья. Один - её детская любовь. Рон и Гарри больше всего выбивались из этой неправильной картины. Картины мира, построенного на костях. Спокойствия, напоенного кровью. Они не должны быть здесь. Это ошибка. Нет. «Нет!» Сейчас они шевельнутся. Рон, как обычно, сразу потянется к затылку и взъерошит на нём огненно-рыжие пряди. Гарри приподнимется на локтях, близоруко сощурится и машинально поправит очки… Вот сейчас. С секунды на секунду. Поэтому Гермиона и ждёт. После первого полувзгляда она хотела присесть у головы Уизли и, обхватив плечо, настойчиво проговорить: «Вставай, Рональд!», а чуть позже - выпрямиться и, сложив руки на груди, повторить: «Мальчики, поднимайтесь!» Но что-то необъяснимое и не слишком понятное остановило её, поэтому девушка решила ждать. И она ждала. Уже вернувшись на девятый круг «осмотра», Гермиона различила за спиной выделяющийся из общего кома шума цокот каблука, чередующийся со звуком шаркания по каменному полу. К девушке приближалась потрёпанная битвой и прихрамывающая на правую ногу профессор Макгонагалл. - Грейнджер… - тихо позвала она, останавливаясь по правую руку Гермионы. – Мисс Грейнджер… Я просто хочу, чтобы вы знали: мы с вами. Весь магический мир соболезнует утрате Гарри. Утрата Гарри Поттера… - женщина ненадолго умолкла и быстро проморгалась, отчаянно пытаясь убрать пелену слёз, - ещё вчера стала бы утратой надежды, но сейчас… Благодаря нему, война выиграна… - Но какой ценой, профессор? – откликнулась Гермиона тихим, охрипшим от бесконечного молчания полушёпотом. Она не смогла промолчать, как сделала бы в любой другой момент времени. Только не после того, что произошло в последние сутки. Какую-то непонятную, необоснованную злость пробудили в гриффиндорке слова её любимой преподавательницы. Неужели она не понимает? Не слышит, что этими словами принижает заслуги всех и каждого, участвовавших в битве?.. Война – это не то действо, в котором главное - результат. Нет. Это уникальнейшая из отвратительных вещей. Вещь, ценность которой измеряется масштабами потерь, а не завоеваний. «Эта удивительная женщина умела всё. Не умела только признавать своё право на счастье. А иначе почему всю свою жизнь она посвятила вбиванию науки в головы неучей и сейчас - не плачет о своих - всеобщих горестях?.. Наверное, как и остальные здешние профессора, она закапывала себя работой в надежде, что эта имитация сойдёт за чистую монету. Счастья. Цели. Предназначения... в надежде, что рассудок не заметит подмены. Не отвергнет этого алчного до лет и верности суррогата. Может, у неё и получилось». Возможно, женщину можно было лишь пожалеть, только эта тщетная попытка её отыскать преимущества в смерти, попытка, больше похожая на способ убедить саму себя - в том, как всё закономерно и прекрасно, - сорвала какой-то страшный нарост, успевший затвердеть внутри грудной клетки девушки, обнажила нутро и неумолимо, невыносимо заставила кровоточить. И эти первые сказанные женщиной слова, её поднявшиеся и выплеснувшиеся эмоции разморозили вдруг застывшую в сердце Гермионы кровь, и, вместе с алой жидкостью, по телу гриффиндорки начало разливаться осознание: у неё не осталось никого. Никого, кто в данный момент мог ей помочь. Стать наждачкой, заточить её... Никого, кто в данный момент был ей нужен. От родителей девушку отделял океан и ею же наложенный «Обливиэйт» - от друзей теперь нечто гораздо более необъятное… Теперь Гермионе не к кому было пойти, не с кем поговорить, негде жить, да и… Незачем. Профессор Макгонагалл, всё ещё стоявшая рядом, скорбно опустила руку на плечо девушки, всё пытаясь утихомирить охваченную предплачьем свою губу, и тут же горько зажмурилась, силясь не разрыдаться. А Гермиона выкинула чувства. Выгнала взашей, как провинившуюся кошку. Она - лишь сбор механизмов и действий, брошенных на поддержку жизнеспособности организма. Робот человеческого происхождения. И - от понимания общей бессмысленности и бесплодности - становилось легче. Девушка закрыла эмоции от всех, в том числе и от себя. Они не нужны. Они мешают. Они сбивают настраиваемый годами механизм: чёткий план действий – чёткое выполнение. Так и должно быть. Так и будет. И Гермиона стояла сосредоточенно и серьёзно, так, чтобы со стороны казалось, она погружена в раздумья, - но, на самом деле, её голова пуста. Как и глаза лежащих перед ней трупов. Она стоит, бессмысленно слушая гулкий, пульсирующий шум в ушах, будто верит, что он вот-вот сложится в послание, ответит на её вопросы; подскажет, как ей быть... Но удар величественных главных дверей о каменную стену и последовавшее за ним эхо, взметнувшееся и потерявшееся в стенах Большого зала, как перепуганная пичужка, заставило моргнуть, смочив неестественно сухие глаза, расправить больно спину - и обернуться на звук. Однако источник был ей знаком и ясен: ещё до того, как девушка нашла взглядом появившегося в проёме, она услышала безошибочно выученный за семь лет обучения в Хогвартсе голос: - Поппи… - тембр Снейпа почти полностью сорвался на тошнотворный сип на последнем слоге. «Ну надо же! Этот ящер всё ещё жив. Не удивлюсь, если ещё и в полном здравии пребывает - на битву-то явиться не пожелал». Замерла в полуобороте. Нельзя было не заметить, что появление мужчины привлекло внимание всех присутствующих без исключения. Все головы вмиг повернулись в сторону дубовых дверей и в воздухе повисла глухая тишина, будто кто-то поставил звук и свет на паузу. Профессор Макгонагалл, тихо охнув, тут же сняла руку с плеча Гермионы, прикрыв приоткрывшийся в шоке рот. Даже та, к кому был обращён зельевар, на пару секунд застыла ошарашенно, не в силах осознать увиденное. - Я… - начал было Снейп, однако вместо слова по залу раскатом грома прошёлся леденящий душу булькающий звук. Тут колдомедик и ожила: испуганно апарировала к директору, подхватила талию и перекинула правую руку через своё плечо: - Прин… ал безоар, - с трудом проговорил Снейп. – И выпил…кровообразующее. Зать…анул как мог… - на этом моменте стало ясно: мужчина практически не может дышать. Голова его к этому времени уже начала отчаянно валиться на грудь. - О, Мерлин, Северус! Мы не дойдем пешком… Немедленно трансгрессируем в больничное крыло! Гермиона почти физически ощутила его усилие, затем взгляд ее уловил стремительно размывающиеся очертания фигур профессора и колдомедика - второй - значительно резче, - и, вслед за тихим шелестом ткани, тут же последовал короткий щелчок трансгрессии. После того, как два силуэта растворились в воздухе, по залу волной прокатился восторженно-тревожный шепот. Потом ещё некоторое время царила тишина, но всего минуту спустя, каждый из присутствующих вновь померк и вернулся к своим панихидам и тризнам. Гермиона лишь желчно прыснула и неукоснительно вернулась в исходное положение, продолжив буравить взглядом воздух перед собой. «Надо закрыть им глаза. Попрощаться… Да, это будет правильно. Ведь, выжигая в себе чувства, я не выжгла в себе человечность?..» - так думала Гермиона, подходя к друзьям со стороны голов и бросая взгляд на застывшую все там же, у ног, Макгонагалл. Профессор тут же кивнула понмающе и отошла в другой конец зала, так и не подняв головы. Девушка зажмурилась, не желая раньше времени заглянуть в зелёные омуты подруги. Присела медленно, пытаясь не обращать внимания на сопротивление одеревеневших мышц. Взглянула перед собой. Глаза резанула пестрота густых рассыпанных по полу рыжих волос, давно утерявших свой блеск. Одним коротким выдохом выпихнула последние остатки воздуха из лёгких и тут же судорожно прикусила нижнюю губу: «Джинни…» Боль пустоты снова стянула внутренности будто вакуумом. Джинни была единственным человеком, с которым можно было поговорить обо всём. Обо всём на свете. Она была единственной опорой гриффиндорки в неудавшихся в итоге отношениях с Роном, она научила Гермиону Грейнджер раскрепощённости и силе, она показала, что такое дружба. Дрогнувшая рука тянется вперед. Налитая кровью гематома на виске подруги не даёт сосредоточиться на глазах, отвлекает, но гриффиндорка упрямо избегает прямого взгляда на неё. Указательным и безымянным пальцами прикасается к холодным векам, прикрывая глаза. Давит всхлип и, не выдержав, тяжело опускается на колени, одновременно приподнимая обмякшую голову Джинни, и аккуратно опускает себе на колени: «Ты ушла!.. Ты ушла так просто! Ты говорила, что всё будет вечно и всё будет вместе, говорила, что когда-нибудь мы будем сидеть у тебя в Норе и выбирать друг другу свадебные платья из каталога Мадам Малкин и каких-нибудь магловских журналов, говорила, что станешь подружкой невесты и незаметно отвесишь Рону подзатыльник, когда все пойдут обнимать молодожёнов… Мерлин, я говорю с тобой! Неужели её слова для тебя ничего не значили?..» Гермиона застыла, склонив голову над лицом подруги, и ни одна мышца её лица не дрогнула, когда две горячие капли упали на щёку и лоб Джинни. «Прочь… Прочь слёзы! Просто слишком долго не моргала...» Сипло втянула носом воздух, вставая. Присела рядом с братьями. Чуть помедлила, прежде чем протянуть две руки и бережно накрыть глаза веками. Дотронулась до ладоней каждого, и сердце защипало в ответ на всплывшие в памяти безумные, и от того гениальные выходки Фреда и Джорджа. Ещё один судорожный вздох слетел с губ Гермионы прежде, чем она двинулась дальше. По этому сценарию дань была отдана и всем остальным, пока алгоритм действий не сбился на Гарри и Роне. Девушка помедлила, зная, кто будет следующим по очереди. Она просто привычно зажмурилась и замерла, спрятав лицо в ладонях. Просидев неподвижно около двух минут в попытке собраться с мыслями и утихомирить рваное покалывание в груди, Гермиона всё же решилась и, уже не вставая на ноги, подвинулась чуть правее. Ещё не успев толком открыть глаза, гриффиндорка явственно ощутила резкий приток к ним слёз. Лица друзей превратились в два округлых пятна, мертвенная бледность которых рассекалась тёмными ручейками крови или же просто нарушалась кратерами гематом. Стараясь не медлить, протянула руки, и дрожь осознания и ужаса пробила её тело, когда подушечки пальцев коснулись ледяной кожи век. Когда все самые важные и наивные надежды Гермионы разбились о факт безжалостной правды. И, наверное, это стало первым камешком, сдвинувшимся в предупреждение грядущей лавины, потому что секундой позже девушка вдруг начала медленно склоняться вперёд в попытке дотянуться до ладоней друзей и, дотянувшись, уже не смогла вернуться в исходное положение. Гермиона обессиленно упала на неподвижную грудь Гарри, понимая, что ни секунды больше сдержаться ей не удастся. Искусанная и опухшая нижняя губа гриффиндорки вдруг принялась метаться, словно сорвавшаяся с цепи собака; горло - бесконтрольно изливать тихий и протяжный вой. Но слёз не было. Гермиона чувствовала себя стоящей на толще полированного льда блохой. Букашкой, не способной устойчиво поставить разъезжавшиеся неостановимо лапки. Чувствовала, что каждая попытка зафиксировать их раз за разом проваливалась, и жалкое ее брюшко с каждой секундой неизбежно приближалось ближе и ближе - ближе к леденящей бездне. Беспомощность. Она чувствовала просто физическую неспособность контролировать все эти постыдные мелочи. Они было неуловимы, неудержимы, словно дюжина собак, поводки которых она стискивала в кулаке за секунду до того, как псы начали разбегаться в разные стороны. И, в попытке удержать все это, Гермиона обессилела. Обессилела так, как ни разу в жизни - и она злилась. Злилась на эту сухую истерику, на свои бледные щёки, на тонкую плёнку единственной пары слезных дорожек, застывших и высохших на лице ненужным напоминанием всего того, что хотелось выкинуть из головы и больше никогда не вспоминать. Злилась на собственную слабость. Злилась, что весь хвалёный ее самоконтроль оказался лишь правдоподобным самообманом, и от этого осознания опадала ещё больше. Громкий прерывистый вздох прорезает сгусток тишины, и девушка отдаляется от Гарри Поттера. Быстро вытирает скулы рукавом жакета, и взгляд её падает на россыпь рыжих кудряшек в полуметре от себя. - Рон… - охватывает лицо друга ладонями. – Рон… Рон! – вскрикивает хрипло, пытаясь приподнять. Губами припадает к макушке, лбу, носу, скуле, щеке… Хочет покрыть каждый миллиметрик лица парня, будто пытается вдохнуть остаток своих жизненных сил в него. Будто у неё достаточно... Она не способна даже кричать, но, Боже, как бы она хотела кричать от боли. Безысходности. Чувствовать, как вырывающийся из недр тела воздух царапает связки и раздирает горло… А, может, Гермиона почувствует. В Запретном лесу её не услышит никто, кого она могла бы смутить, а если услышат обитатели, то даже лучше. Убьют не задумываясь, быстро, и боль навсегда покинет её тело. Вырвется как из тесного рукава. Ведь боль и пустота телесные не идут ни в какое сравнение с болью и пустотой душевной. И второе, в отличие от первого, вытерпеть способны немногие… А если не убьют в лесу, Гермиона пойдёт к Чёрному озеру. И гринделоу, и русалки - народ гостеприимный. С радостью поприветствуют в гости на дно. Да. Так она и сделает. Осторожно опустив голову Рона на каменный пол, девушка поднялась на ноги. Двинулась вперёд, не вытирая слёз и не видя дороги. Прошла к дверям и, чувствуя прожигающие спину и затылок взгляды, вышла. Только сейчас Гермиона заметила, как сильно на самом деле пострадал Хогвартс. Правая стена коридора, ведущего к выходу во внутренний дворик, совсем обвалилась и теперь лежала бесполезной грудой камней, на пару с выбитой, слегка обуглившейся дверью. Пустая каменная арка, служившая сейчас дверным проёмом, удерживалась в вертикальном состоянии только благодаря устоявшей западной стене. Вот девушка входит в нее, и следующие шаги становятся роковыми. Первый же упавший с посыпавшейся стены валун намертво придавливает к полу наскоро накинутую дорожную мантию, и, коротко вскрикнув, Гермиона летит вниз, с ужасом осознавая, что произойдёт дальше. Каменная арка с леденяще-глубоким звуком сдвигается с места. Девушка, не заметив, а скорее почувствовав это, тут же делает судорожный рывок в тщетной попытке освободиться. Ногти царапают пол, надеясь зацепиться, волшебница резко выгибается всем телом... Но поздно. Арка складывается, завалившись вправо, легко, словно неосторожно задетый карточный домик. Скрежет, грохот, лязг… Кто услышит - среди этой адской мешанины - тихий, глухой звук ломающихся под тяжестью камня костей? Однако всё живое в округе содрогнулось в тот момент от леденящего, душераздирающего, пробирающего до самых глубин человеческого естества крика. Отчаянного крика такой хрупкой… Такой сильной девушки.