Ещё несколько минут на крыше Лисьей башни

Лисья башня затихает на ночь, спит или делает вид. Зима осталась в прошлом, но на крыше башни по ночам особенно холодно и ветрено. И темно: огни фонарей освещают землю, но на верх четырёхэтажного здания их лучи едва допрыгивают. И ещё здесь очень тихо. Здесь как будто другой мир. Тяжелая дверь не запирается, замок давно сломан, и прийти может кто угодно. Но почти каждую ночь здесь появляются только эти двое. Приходят не вместе, по отдельности, не договариваясь. Не зная точно, придёт ли второй из них. Эндрю обычно появляется первым. Садится с торца, на самый край. Закуривает. Смотрит вниз. И мечтает, чтобы Нил не пришёл. Нил приходит всегда. В этот раз он задерживается больше обычного и приносит с собой бумажный пакет. Шуршит им. Эндрю не смотрит, но видит краем глаза, что там большой пестрый кусок ткани. Плед. Нил садится рядом, берет этот самый плед и накидывает одну сторону себе на плечи, прикрывая спину. Вторая половина остаётся лежать на бетонном покрытии крыши. Прямо позади Эндрю. — Мне надоело мерзнуть. — Говорит Нил. — Я не спрашивал. — Отвечает Миньярд и отстранённо смотрит на тлеющую в своих пальцах сигарету. Сизый дым едва ли различим в полумраке ночи, но огонёк упрямо пытается светить. Джостен тянет руку — немного вперед, немного к нему. Ладонь раскрыта, пальцы напряжены. Обычно он так просит сигарету и себе. Эндрю делает медленную затяжку, неглубокую, но очень долгую. Так же долго и неторопливо сбрасывает пепел, прочерчивает взглядом далекий горизонт, снова зажимает фильтр губами. Нил убирает руку и шлепает себя по карманам тонкой куртки в поисках своей пачки. И тогда Эндрю протягивает ему окурок. Нил берет. Как всегда осторожно, каждый раз осторожно. Не вслепую. Сначала смотрит, потом аккуратно перехватывает пальцами. Так, чтобы не задеть своими чужие. — Ты уже решил, когда начнёшь? — Спрашивает Нил, сделав затяжку. — Удиви меня. Скажи, что этот вопрос не про экси. — Не удивлю. Эндрю коротко и презрительно выдыхает вместо ответа. — Тебе место в сборной, Эндрю. — Кто сказал, что я хочу в сборную? — Ты отрицаешь очевидное. — Я, по крайней мере, не пытался удрать, когда мне предложили играть за Пальметто. — У меня были причины. — А у меня не может быть причин? — Назови хотя бы одну. Миньярд равнодушно пожимает плечом и забирает сигарету себе. — У меня дежавю. Смени пластинку. По-зимнему холодный порыв ветра проносится по крыше. Нил ёжится, теплее кутаясь в плед и набрасывает капюшон на голову. Волосы после душа ещё влажные, не просохли до конца. Эндрю сидит, не шелохнувшись. В одном тонком джерси. — Если простудишься, Эбби официально отстранит тебя от тренировок и игр. — Мелодия другая, а пластинка всё та же, Джостен, попробуй ещё раз. — Мы еле одолели Неваду, впереди Бингемтон. Мы не вывезем без тебя, ты наша последняя линия защиты и вообще лучший вратарь. Ты не можешь заболеть сейчас. — Я не заболею. — Тогда в чем смысл мерзнуть просто так? В чем смысл лежать на трибунах вместо тренировок? В чем смысл зарывать свой талант в землю? — Нил тянется и аккуратно выхватывает у него сигарету. — А ты наивно полагаешь, что во всем обязательно бывает смысл? — Я наивно полагаю, что играть тебе нравится больше, чем ты привык думать или демонстрировать. Эндрю открывает рот, но не успевает ответить. Нил продолжает почти без паузы, так и не сделав затяжку. — И, да, я знаю, тебе плевать на мои предположения и мои мысли, и вообще на всё. Почти на всё. Кроме обещаний, которые ты даёшь. Миньярд смотрит вниз. Его пугает высота, но он все равно смотрит вниз. Чувствует. И забирает сигарету обратно себе. И не возвращает обещание защиты, несмотря на озвученную пару недель назад просьбу. Эндрю так ничего и не ответил тогда. Так ничего и не отвечает сейчас. Не отпускает. Всё ещё держит. Нил глядит на небо. Если он и позволил себе вспышку, то она уже угасла. — Звезда упала, — сообщает он. — Что бы ты хотел загадать, если бы верил в исполнение желаний? — Если это игра в правду, ты и так мне должен. — Так реализуй своё право. Спроси. Эндрю поднимает взгляд, смотрит прямо перед собой. В темноту, в дальние огни. У него сотни вопросов. Примерно на половину из них он знает ответы, на другую половину — не желает знать. — В другой раз. — Значит, ты пропускаешь ход. Поэтому спрашиваю снова я. — Ты задал глупый и бессмысленный вопрос. — А ты наивно полагаешь, что во всем обязательно бывает смысл? Попался. Эндрю затыкается. Ему плевать на желания. Эндрю ничего не хочет, и Нил знает это. Эндрю хочет, чтобы Нил оказался на другом конце земного шара. Где-нибудь в Сибири, в глуши, в непролазных дремучих лесах, из которых невозможно выбраться. А ещё лучше — на другом конце вселенной. В космическом вакууме и без скафандра. Эндрю хочет никогда не приезжать в Милпорт. Эндрю хочет никогда не бить его клюшкой под дых. Пусть бы бежал. Нил перебивает его мысли. — Я загадал бы поцеловаться с тобой снова. — Для этого не нужны звёзды. — Мне нужны. Эндрю, наконец, переводит взгляд на него. Смотрит. И тычет указательным пальцем тому под подбородок. — Это не так работает. — А как? — Перестань занимать выжидательную позицию, и узнаешь. Миньярд убирает руку. Нил моргает и смелеет, подаётся ближе. Теперь Эндрю чувствует его дыхание на своём лице. Оно скользит мягкими и тёплыми волнами по щекам, касается шеи и как будто просачивается, уходит под кожу. Остывающее, чужое. Под одеждой по плечам бегут колючие мурашки. Это отвратительно. Чувствовать на себе чужое дыхание — отвратительно. Если бы это могло помочь, Эндрю сказал бы Нилу не дышать так. Но Нил не может не дышать так. Нил вообще не способен делать то, что не бесит. Нил раздражает. Всем. Как сидит, как берет и как держит сигарету, как курит, как собирает из слов свои реплики. Как смотрит, как дышит. Буквально. Нил выкручивает ему руки, даже не касаясь. Нил бьет под дых, не давая сбежать, без всяких клюшек. Эндрю на лопатках. Над головой вспыхивают красные лампы его поражения. Защита провалена, он пропустил все удары. — Ненавижу. — Говорит Миньярд ему в лицо. — Я знаю. — Говорит Нил. И спрашивает тише, но глаз не отводит. — Мне лучше уйти? Тебе лучше сгинуть — вот, что думает Эндрю. Просто никогда не появляться здесь, в Пальметто, в Милпорте, в Сибири, во вселенной. Нигде не появляться. Он думает это, мечтает об этом и опять отворачивается, глядит в далёкую и близкую черноту перед собой. Никогда не встречать Нила Джостена. Ему нравится смаковать эти слова на языке. Представлять, каково это. Очень спокойно, должно быть. Эндрю вспоминает, как складывалась жизнь до его появления в команде. Как шугались старшекурсники. Никто не смел ему перечить. Никто не смел даже к нему подходить. Его боялись. Сейчас тоже боятся, но всё неуловимо изменилось. У них появился ключ доступа. В той черноте, которая разворачивается перед ним, в одном из далеких домов, в одном из редких ещё горящих окон гаснет свет. Потом — в соседнем. — Да или нет? — Спрашивает Эндрю и думает, что заранее знает ответ. Нил не отвечает, молчит, и это неожиданно напрягает. Нил молчит. Миньярд тоже молчит. Ждёт. Джостен мог передумать? Ветер пропадает, не дует больше. Становится тихо. Джостен мог передумать. — Ты ведь не про мой уход спрашиваешь? — Наконец произносит Нил. И в его голосе не слышно неуверенности или замешательства, только улыбка. Он так шутит. Смешно, обхохочешься. — Идиот, — привычно ровно констатирует Эндрю и вдавливает дотлевшую сигарету в бетон рядом с собой. Фильтр гнётся, ломается. Эндрю пуляет его щелчком вниз с крыши. — Да, — произносит Нил. Его голос опять меняется. Становится серьёзным, становится более мягким и тягучим. Звучит безобразно по мнению Эндрю. Руки Нила прячутся в карманах куртки. Оставшийся без поддержки плед падает с плеч. Эндрю пугает высота, но ему интересно высоту чувствовать. Возможно, если в этом предложении заменить высоту на Нила Джостена, то оно останется таким же верным. — Ляг на спину, — говорит Эндрю и, дождавшись, когда Джостен послушно опрокинется, разворачивается к нему. Теперь и Нил на лопатках. Метафизика против физики — Эндрю полагает, что это вполне честно. Он приподнимается, оставаясь на коленях и перекидывает свою ногу через чужие бёдра. Расстёгивает куртку Джостена, рывком раскрывает полы. Нагибается вперёд, кладёт одну ладонь на солнечное сплетение поверх футболки. Чувствует шрамы даже под плотным трикотажем. Он смотрит Нилу в глаза. Ничего не видит. Темно. Только ловит волны чужого дыхания ладонью. Вверх и вниз. И снова вверх-вниз. Быстрое, как будто загнанное. Миньярд с давлением ведёт руку вверх до открытого горла. Не сжимает. Гладит кадык большим пальцем. Нил как будто вздрагивает, сглатывает, тут же вдыхает через рот. Вторую руку Эндрю ставит возле плеча Джостена, переносит на неё вес. Наклоняется к лицу. Это не поцелуй человека. Это поцелуй острия ножа, слишком сильно вдавленного в незащищенную кожу. Острый, обжигающий, схлопывающий весь мир до себя одного. Когда сталь пронзает тело, ты не можешь думать ни о чем другом, ты не можешь ничего другого чувствовать. Под грудью Эндрю сейчас — застывшее прошлое Нила Джостена — бугристое, рваное, штопанное, лживое. Под его губами — настоящее. Безумное, дурманящее и опасное. А где будущее? Эндрю ещё не знает, что Нил Джостен, патологический лжец, врет ему в главном. Эндрю ещё не знает, что обратный счётчик уже перепрыгнул за десятку, что осталось всего несколько коротких дней, что после изнурительного матча с Пандами его дурацкое не загаданное желание исполнится. Нил Джостен действительно исчезнет. Сгинет. Пропадёт сразу после игры, напряженно бросив своё неуместное «спасибо» и ещё менее уместное, угловатое, ломаное «ты был великолепен». Эндрю ещё не знает, как будет безумно и бездумно метаться по стоянке, распугивая всех и вся. Как найдёт брошенную сумку и брошенную клюшку. Как его догонит вспышкой мучительного осознания. Как он вцепится в горло Дэю, требуя ответы. И как эти ответы лишат его надежды. Эндрю не знает. Сейчас только целует. Пронзительно и опаляюще, отчаянно и вслепую отвоёвывая Нила Джостена у жестокого будущего.