Ещё несколько минут на крыше Лисьей башни

Яркий электрический свет, мягкий диван, приглушенные голоса. Глубокая чернота за окнами. Эндрю Миньярд сидит в коридоре дежурной клиники. Локти упираются в расставленные колени, ладони сцеплены в замок. Взгляд направлен в затоптанный пол. У Аарона порвано джерси и глубоко оцарапано правое предплечье — получил прививку от столбняка. У Ники разбит нос, кровь уже остановили — затомпонировали, некритично. У Кевина темнеют фиолетовые следы пальцев вокруг шеи, других повреждений нет. У самого Эндрю ссадина на правой скуле, опух и налился красным глаз, на разбитых губах запеклась кровь, с костяшек на руках содрана кожа. Спортивные штаны порваны на колене. Всё ерунда, ничего серьезного. Самое серьезное он не в состоянии оценить. Нет данных. Ничего нет, кроме брошенной сумки и клюшки, телефона в сетчатом кармане с цифрой ноль в сообщении с неизвестного номера. Ничего нет, кроме выдавленной из Дэя правды о Веснински младшем. Текущее состояние последнего оценить невозможно. Но данных достаточно для вывода, что его казнят этой ночью с вероятностью 90%. Данных достаточно для вывода, что его казнят к следующей ночи с вероятностью 99,9%, а в ближайшие сутки будут жестоко пытать. Данных достаточно для вывода, что с вероятностью 100% Веснински Младший будет мертв к утру следующего дня. Конец истории. Ослабшие крепления повязок оттягивают предплечья. Ножи снова оказались бесполезными. Он сам снова оказался бесполезным. Он же видел это, смотрел в глаза и понимал: происходит что-то не то. Нил почти всегда порол херню, если открывал рот, но в этот раз его понесло совсем в неуместный пафос. И Эндрю все равно его отпустил, решив, что выяснит это позже, в автобусе, в дороге, на крыше, когда вокруг не будет лишних ушей и глаз. Эндрю просчитался, отпустил его и упустил из виду, когда в Аарона прилетело стеклянной бутылкой из толпы. Отпустил, когда должен был хватать мертвой хваткой и тащить в автобус. Хоть силой. Держать там и не выпускать, пока не вернутся в Пальметто. И ведь безмозглый Джостен наверняка мог спастись, сбежать, мог попросить о помощи, мог попросить защиты. Но вместо этого послушным телком спокойно пошел, куда сказали, опять и снова, выбирая жертвовать собой в неясной попытке защитить других. Идиот. Беспросветный, неизлечимый идиот со своим нелепым «спасибо», в которое он пытался вложить, наверное, благодарность не только и не столько за победу, но — за всё случившееся. И которое все-таки больше звучало как прощание, а не благодарность. Нил прощался уже тогда, знал, что не вернется. Эндрю помнит, каким болезненно-пронзительным, кричащим взглядом он окидывал команду, каждого в ней. Так смотрят, всходя на эшафот, так смотрят, делая первый шаг к электрическому стулу. Эндрю не верит в сожаления и не верит в хэппи-энды. «Хэппи-энды обесценивают принесённые персонажами жертвы», — говорил он Рене, когда они обсуждали разные концовки «Я — легенды». «Герой должен погибнуть», — говорил он: «тогда во всем появляется пусть горький, но смысл». «Во всем обязательно должен быть смысл?» — Эндрю слышит этот голос сейчас, слышит интонацию, чуть шутливую, немного колкую, с мягкой поддёвкой. Не беззащитную — но безопасную. В этом весь Джостен. Но когда ты не персонаж, а просто человек, вообще не хочется ни эпичных сцен, ни сложных решений, ни глубины, ни взлёта. Хочется простого и скучного, примитивного и бытового. Есть, спать, дышать, касаться. Нет, не так, верный вариант: чтобы ел, спал, дышал где-то рядом, раздражал и выбешивал, касался иногда, говорил своё дурное и неизменное: «с тобой всегда да, Эндрю». На скулах играют желваки, челюсти сводит, вот-вот заскрипят зубы. Эндрю не верит в сожаления и так часто говорит, что ничего не хочет. В этом предложении нет обмана, просто неверно употреблено время. Он так долго ничего не хотел, что это стало личным кредо, неизменным шаблоном. Который разорвали изменившиеся условия, а он не успел вовремя подстроиться. Не успел вовремя среагировать. Кто-то садится рядом. Кто-то достаточно смелый, чтобы приближаться к нему после того, что он сделал с Дэем и еще с попавшими под руку ублюдками из толпы там, на парковке. Кто-то достаточно чуткий, чтобы не начинать разговор первым, кто-то, знающий его, понимающий чуть больше, чем остальные, но меньше, чем всё тот же ебучий Джостен. — Ты была права. — Произносит Эндрю в пол, не поднимая головы, не отлипая взглядом от молочно-белых плит с сероватыми разводами уличной пыли и редкими каплями крови. — Я бы предпочла, чтобы у тебя не было возможности в этом убеждаться. — Отвечает Рене. У Уокер забинтованы обе кисти, Уокер боец. Но это ничего не меняет. Висящие на стене часы отсчитывают, возможно, последние минуты жизни Нила. Или первые минуты смерти. Эндрю старается не смотреть на них, но тихое щелканье секундной стрелки периодически пробивается через приглушенный шум холла клиники. За панорамными окнами светлеет. Наступивший рассвет не приносит облегчения. Эндрю опускает голову на руки, зарывается пальцами в свои волосы, зажмуривается, тянет пряди. У него столько силы сейчас внутри, столько энергии, и она разрывает на части, потому что некуда её приложить. Бессилие душит. Бездействие выжигает нервы. Позади остались попытки пробиться сквозь толпу туда, где в последний раз мелькнула рыжая макушка Нила, а Эндрю элементарно не хватало роста, чтобы рассмотреть, куда он скрылся. Позади остались бессмысленные метания по ставшей безлюдной парковке. Позади остались пустые разговоры с полицейскими, которым он даже что-то отвечал, наступив на горло своим принципам, пока не понял, что нихуя сделать те не смогут. Позади остались десятки созвонов с Ваймаком и Дэн, с администрацией стадиона Бингемтона, с другими клиниками, куда свозили пострадавших. Позади остался разговор с Кевином, из которого он узнал о Ниле едва ли не больше, чем за весь прошедший год. Вокруг становится больше людей и больше шума. В клинике начинается рабочий день, девять утра. Вероятность того, что Джостен уже мертв, по подсчетам Эндрю составляет 98%. Джостен-не-Джостен, который — немыслимо — врал ему в лицо. Состряпал плаксивую историю, позволил запустить руку себе под футболку, сказал «я никто», сказал «Абрам». Обманный маневр, простейший трюк, а Эндрю купился. Как будто не знал, что главный секрет хорошего фокуса — это заставить смотреть в другую сторону. Ну и кто тут беспросветный идиот после этого? Кто позволил развести себя, как будто ему снова семь? Пальцы сжимаются в кулаки. На содранных костяшках опять выступает капиллярная кровь. Ваймак пригоняет автобус, заходит в помещение, ищет взглядом Лисов, кивает парням и Рене, подходит к Эндрю и садится перед ним на корточки. — Нил объявлен в розыск, его ищет полиция, вот-вот присоединится ФБР и возьмёт дело под свою юрисдикцию. Миньярд не реагирует, не поднимает глаз от пола, не возражает. Не верит в чудо и не ждет его, он вообще не особо избалован чудесами по жизни. Он думает, что федералы, в лучшем случае, найдут тело Джостена. И им всем страшно повезет, если тело не будет расчлененным. — Надо ехать, — говорит Ваймак и поднимается. — Нам разрешили вернуться Южную Каролину, и мы должны будем оставаться там. В любом случае, Нил вряд ли еще в Нью-Йорке, наверное, его уже вывезли за пределы штата. Эндрю все ещё не реагирует, вместо него поднимается Рене, молча идёт в сторону выхода. Миньярд встаёт вслед за ней, подхватывает с сиденья дивана две сумки с пристегнутыми шлемами и две клюшки. Аарон отлипает от дальней стены, толкает Кевина, который сидит напротив с отсутствующим видом. Ники подрывается следом, говорит, — давай я помогу, неудобно же, — и выхватывает клюшки из рук Миньярда, но не может их удержать в одной кисти, а вторая у него занята собственной сумкой. Один из снарядов, с цифрой «десять» черным по оранжевому, падает с громким, неприятным звуком на пол. Хэммик попадает под горячую руку, Эндрю швыряет его в стену. Секунда — и ребро вратарской клюшки вдавлено под кадык. Ники поднимает обе руки в сдающемся жесте, еле слышно хрипит пережатым горлом. — Я только хотел помочь тебе, Эндрю. — Блять, опять снова здорово, — бурчит Аарон. Кевин сжимает собственную шею и встает так, чтобы максимально прикрыть эту потасовку от взгляда охранника. Ваймак негромко говорит, — Эндрю, это не поможет. — Никогда. не трогай. мои. вещи, — чеканит Миньярд, всматриваясь куда-то сквозь лицо Ники. Взгляд на две тысячи ярдов. Хэммику хватает ума не спорить по поводу принадлежности этих самых вещей и не смотреть в особенно жуткие сейчас глаза. Он просто кивает, добавляет примирительно и так же еле слышно. — Я понял, хорошо, не буду больше. Эндрю отпускает его, взгляд становится снова отрешенно-безразличным, когда он поднимает упавшую клюшку, а после, не оборачиваясь, идет в сторону автобуса. Аарон шагает вслед за Хэммиком, равнодушно бросает, — ну и зачем? Ники пожимает плечом, растирает горло рукой. — Ему надо было выпустить пар, хоть немного. Они трогаются через несколько минут, едут за Мэттом с Даниэль в другую клинику, из третьей забирают Эллисон. Лисы почти что в сборе, автобус поворачивает к югу, домой. Обычные разговоры не завязываются. Через десять минут после выезда из города в автобусе тихо. Никто не спит, но никто и не перебрасывается репликами, никто не шутит. Как будто уже объявлен траур. Эндрю смотрит в окно. Но вместо голых пейзажей федеральной трассы видит картинку вчерашнего утра — меньше суток прошло, а как будто полжизни отмоталось. Эндрю видит, как забравшийся на сиденье перед ним Джостен ловит восходящие солнечные лучи своим ярко-рыжим виском и снова просит не защищать его больше. Значит, или знал уже тогда, или предполагал такой исход. И сделал прямо противоположное тому, что должен был делать. Дермантиновая обивка подлокотника скрипит под вцепившимися в неё пальцами. Одиннадцать часов дня, остановка на ланч и туалет. Вероятность смерти Джостена к этому моменту: 99,1%. Никому из Лисов не лезет в горло кусок. Они просто пьют: воду, кофе, водку. Эндрю берет себе минералку и осушает стеклянную бутылку за один раз. Промахивается по урне в двух метрах, швыряя пустую тару. Он не верит в сожаления и точно также не верит во вторые шансы. Он просто не знает, что бы не отдал, чем бы не пожертвовал ради того, чтобы провести с Нилом еще несколько минут на крыше Лисьей башни.