Раскол

Дождь не заканчивается и вечером. Майки смотрит на экран потухшего телефона — уже около шести: постепенно зажигаются фонари на улице. Из домов видит теплый, мягкий свет, и в такую промозглую погоду хочется поскорее спрятаться в укрытие, выпить, может, горячего чаю и больше не выходить вообще до завтрашнего дня. Но Майки медлит. Майки стоит, смотрит на окна своего же дома, наблюдает за тем, как Эма хлопочет на кухне, а Дракен сидит с ней, за столом. Они о чем-то разговаривают. На кухне больше никого нет, и это — отличный шанс оставить их одних и не мешать попыткам сестры намекнуть Рюгуджи на свои чувства, только, кажется, Дракен намеков вообще не понимает. Майки усмехается криво. Рюгуджи тупой, как пробка. Его одежда насквозь мокрая. Манджиро чувствует, как от холода немеют кончики пальцев, и он радуется, что хоть что-то чувствует в этот промозглый вечер. Он видит, как на кухню заходит Махиру: она выглядит отдохнувшей, хотя все еще немного бледная. Эма что-то весело у нее спрашивает, и Фурудэ сонно трет глаза. Видимо, она только встала. Майки опускает взгляд и смотрит себе под ноги, прокручивает в голове весь сегодняшний день, прежде, чем сделать хотя бы шаг в сторону собственного дома. Он уже не думает о ее смерти; под горлом у Майки першит раскаленное принятие ситуации. Сейчас единственное, что от него требуется — решить, принимать ли помощь от Кисаки, или придерживаться изначального плана. Он хлопает дверью. Не сильно, но слышно; слышит знакомую фразу Эмы «а вот и он», знает, что она сейчас выглянет из кухни и поздоровается с ним. Майки нужно принять совершенно обыденный вид, чтобы не беспокоить ее, и он пытается растянуть губы в улыбке, пока разувается, чтобы хоть что-то вспомнить от прежнего себя. Получается хуево. В душе как будто сожгли что-то запредельно важное, или и вовсе вырвали с корнем. Странное чувство. Очень похожее на апатию, хотя в таком состоянии Майки почти никогда не был. Почти. В последний раз это было на похоронах Шиничиро. — Манджиро, ты весь остаток дня проходил в таком виде?! — Эма, естественно, возмущается. Она недовольно упирает руки в бока, дуется и смотрит на него осуждающе, прищурившись — фирменный взгляд, после которого всегда становится совестно, но Майки сейчас почему-то ничего не чувствует. — Ты весь промок до нитки. Смотри мне, если заболеешь, лечить тебя никто не будет! — Ну ма-ам, — Майки ее привычно передразнивает, убирает со лба мокрые прядки волос. — Только не бей, — шутка, конечно, смешная, но Эма же его сестра, а потому и ударить может действительно ощутимо. Она фырчит, уходит, и в это время из кухни выходит Махиру. Она неловко машет ему рукой в приветственном жесте. Из коридора Эма кидает ему полотенце, Майки успевает его поймать. Он также машет рукой Махиру, и выходит это как-то несуразно и неловко, будто они оба не хотят разговаривать — хотя Майки есть, что сказать. Он на ходу стягивает с себя вымокшую толстовку и думает о том, как бы Махиру все рассказать, но следом за этими мыслями стоит закономерный вопрос — а стоит ли вообще рассказывать? Она все прекрасно поймет, когда Майки отдаст ей таблетки. А что будет дальше? — Эй, Майки. Ну, вот и оно. Майки вздыхает. Их разговор неизбежен, потому что и Махиру не дурочка, и все прекрасно чувствует. Махиру, черт возьми, знает его слишком хорошо, в то время, как сам Майки знает о ней только косвенно. У Фурудэ — многолетний опыт их прожитых ошибок, а у Манджиро, разве что, тревожность под ребрами зашкаливает. Оттягивать неизбежное — бессмысленно. Майки это понимает, когда из кармана джинс достает пластинку с таблетками и бросает Махиру. Она ловит не сразу. Видимо, у нее начинают ухудшаться координация и внимательность, когда она слишком резко перестает пить таблетки, и пластинка падает на пол, так и не попав к ней в руки. Махиру досадно цыкает и поднимает ее. Внимательно читает название, и, видимо, до ее сознания наконец доходит, что к чему. — Ты?.. Майки не дослушивает, заходит в комнату, чтобы их разговор хотя бы не подслушивала Эма, которой вечно все интересно. Махиру заходит следом за ним, захлопывает дверь, пока он небрежно бросает толстовку в корзину с грязными вещами. — Я не хотела, чтобы ты это видел. — Понимаю, почему, — Майки отвечает буднично, будто его увиденное совершенно не трогает. Он высушивает полотенцем волосы и про себя считает секунды — раз, два, три. Лишь бы не показать собственную слабость, лишь бы не взволновать Махиру еще сильнее, держать лицо и статус, потому что ничего другого не стоило ожидать от поехавшего человека. Раз. Два. Три. — Да что там такого произошло? — спрашивает Махиру, и Майки чувствует, как она буравит взглядом его спину. — Я не думала, что это тебя так сильно потревожит. Случилось что-то еще? Не думала, ха. Майки хочется рассмеяться, криво так, абсолютно бесцветно, просто, чтобы показать, насколько она оказалась не права. Как вообще можно было думать о том, что это не оставит ни одного отпечатка на психике человека? Да плевать на Майки, если честно — его больше беспокоит то, что в этой атмосфере Махиру жила на протяжении многих лет, просто существовала, выживала не одну даже, черт возьми, а несколько жизней, из раза в раз переживала настоящий кошмар, а потом ее убили. Просто взяли и убили, уничтожили, как личность, от оболочки ничего не оставив, стерли ее существование даже не в двадцать шесть, как она говорила — в ебанные пятнадцать. В ебанные пятнадцать лет, когда жизнь только-только начинается, когда она хотела съехать, когда она уже распланировала свое недалекое, но все-таки будущее, когда она поняла, что есть что-то кроме насилия и сумасшествия, когда она поняла, что можно быть счастливой и жить, блять, по-другому. Майки от этого косоебит, Майки от этого косоебит так знатно, что обычный совет по типу «считай до десяти, чтобы успокоиться», не помогает. Он считает — раз, два, три. В его глазах — пелена ступенчато-потускневшей реальности, как будто он видит все сквозь размытую призму, но чувствует он все гораздо острее, чем раньше. Наверное, потому что он красочно представляет, как самолично наматывает сухожилия на кулак. — Манджиро. Махиру хватает его за плечи, с силой разворачивает к себе, и Майки видит ее взгляд. Он ровный, спокойный, в отличии от вчерашнего дня, на дне радужки, в кристально-голубом, отражается его лицо — Майки сейчас сравнивает цвет ее глаз с безоблачным небом, и в его голове тысячами картинок мелькают воспоминания об их минувшем лете. С Махиру спокойно. С Махиру спокойно, когда она называет его имя, а не прозвище. — Манджиро, что бы ты там ни увидел, — она говорит вкрадчиво, ее спокойствие передается и Майки, но на дне ее радужки вместе с небесно-голубым он улавливает и каплю сухой тревожности, — не думай об этом. Со мной все будет хорошо. — В прошлой жизни ты мне так же говорила? — Майки отрицает ее слова, но не отрицает Махиру, как личность. Увидев смерть однажды, ты не оправишься больше никогда, но Майки увидел нечто похуже обычной цикличности. — Закончилось все достаточно плачевно, знаешь ли. — Пожалуйста, верь мне, — она сильнее сжимает его плечи, но не отводит взгляда: в ее глазах достаточно решимости, очень много тоски, но больше — смирения. Смирение — это не грех, потому что Махиру уже больше ничего не остается, потому что Махиру наперед знает свою судьбу и знает, что проживет с отцом еще несколько месяцев. Смирение — это привычка, единственное, за что она может удержаться, считая про себя удары головой об стенку. — Ты же веришь мне, Манджиро?

Нет.

Майки очень бы хотелось верить, но вера в их ситуации — это смирение, которым живет Махиру. Махиру могла бы смириться с этим, будучи одной, но она забывает, что теперь у нее есть Майки. Майки, на котором ответственность тяжким грузом давит плечи, Майки, который выйдет победителем из любых потасовок, Майки, которого прозвали непобедимым и сильнейшим, харизматичный лидер Тосвы, который сможет всех спасти. Майки не верит Махиру, потому что не оставит ее одну со своим собственным смирением, потому что теперь у Махиру хотя бы будет он — она может отрицать это сколько угодно, а Манджиро будет терпеливо ждать, пока Фурудэ поймет, что не всегда можно справиться со своими проблемами в одиночку. Особенно, если эта проблема — ебаный психопат. Махиру смотрит на него если бы отчаянно; Майки видит, как медленно меняется ее взгляд, когда начинает понимать, и он улыбается немного виновато — но совершенно не жалеет о собственных мыслях. Молчание давит на грудную клетку, бьет по барабанным перепонкам — из них никто ничего не говорит, но оба понимают, к чему все идет. Махиру отрицает очевидное. Майки ловит ее отрицание и уничтожает вместе со своими кошмарами на подкорке мозга. — Майки, ну долго ты там еще будешь? Чай вот-вот остынет! — кричит Эма из кухни, и ее голос кажется единственным спасением в сложившейся ситуации. Махиру отпускает его плечи, опускает взгляд, и садится на кровать, прячет лицо за длинными прядями светлых волос — Майки знает, что означает этот жест, и он садится на корточки напротив нее, но не убирает ее волосы. Майки ее не трогает вообще, но пытается дать понять, что ей не о чем беспокоиться. По крайней мере, сейчас. — Я тебе верю, Махиру. Но, кажется, настало время поверить и мне. — И где же я проебалась? — ее вопрос звучит невпопад, Махиру смотрит на него исподлобья, но они оба понимают, к чему задан этот вопрос. Майки выдыхает. Он поднимается молча, вытаскивает из шкафа футболку, натягивая ее. Выходит из комнаты первым, оставив Махиру без ответа. Она, на самом деле, в нем не нуждается. Потому что знает: Майки все равно сделает по-своему.

О, если бы Махиру знала, где на самом деле проебалась, если бы Махиру знала, что битва с Мебиус обернется если бы системным сбоем в их полностью разъебанной реальности, о, если бы Махиру знала, кто на самом деле станет связующим звеном между сумасшествием и смиренной адекватностью, скорее всего, не спрашивала бы у Майки ничего. Раз. Два. Три. Считай до десяти, Махиру, и смотри, как снова меняется жизнь, смотри, как ты снова с упоением будешь забывать элементарные вещи, как ты под кайфом рухнешь прямо под колеса грузовика, смотри на это, смотри, смотри, что ты, блять, сделала. Раз. Два. Три. Смотри и вспоминай минувший август, Махиру, потому что больше тебе ничего не остается.

*** Махиру недовольно жмурится под палящим солнцем, обмахиваясь тетрадкой, как веером, запрокидывает голову вверх, распластавшись на лавке — из-за жары она не облокачивается на спинку, потому что и так горячо. В такую погоду не хочется ни ходить куда-то, ни думать: сейчас она мечтает лишь о вентиляторе и, может, о чем-нибудь охладительном, хотя это не особо поможет. Даст минутное облегчение — и не больше. Телефон разрывает от сообщений. Да что ему надо? Махиру ждет автобус на остановке, чтобы пойти домой и остаться там хотя бы до вечера — благо отец на работе. Менять долгожданные часы спокойствия на бесоебства Манджиро не особо-то хотелось, особенно если учесть, что Майки неугомонный. Вообще нихуя. Как он нормально переносит такую жару? Махиру сейчас хочется попасть в айсберг на сто лет, прямо как в том мультике с аватаром. В конце концов, раздается звонок. Махиру морщится, достает из кармана сумки телефон. Смотрит на табло, висящее над остановкой — ее автобус приедет ровно через пятнадцать минут. — Я никуда не пойду. — Но я даже не предложил! — на той стороне трубки восклицает Майки, и где-то отдаленно она слышит знакомое Дракеновское: «А я говорил». — Ты погоду видел? Я расплавлюсь, если сделаю больше одного шага, — Махиру лениво играет с пушистым брелоком на сумке, пока отвечает. — Самая подходящая погода для пляжа! — Совсем ебанулся? — интересуется Махиру. — Я похожа на ту, кто любит подобное? — Да брось, ты же хочешь! — Там дохуя людей, а я хочу домой, — ноет Махиру уже в открытую. Перспектива сидеть под палящем солнцем ее не особо привлекает: с таким же успехом она могла набрать ванну дома, только лишь с одной переменной — она будет одна. — Ты хотела сказать, что собираешься продолжить сычевать в кругу самокопания и ненависти к себе, а не домой, — едко поправляет ее Майки. — Можешь не благодарить за то, что я перевел с языка социофобов. — Да пошел ты, — фырчит Махиру и все-таки поднимается со своего места. — Ох, какие мы обидчивые. Ты сейчас где? — В пизде. — Это ты всегда, а по-конкретнее? — О, господи, Майки, — Махиру смачно хлопает себя по лбу, но не сдерживает немного ностальгической улыбки. Она уже забыла, что Майки может быть таким ребенком — по крайней мере, в будущем он был совершенно другим. — Ладно, мы просто хотели устроить турнир по волейболу и нам нужен хотя бы судья, а тебе отлично подходит эта роль! — продолжает Майки, и Махиру прекрасно знает, что он просто отлично пиздит. — Только представь: сидишь себе такая на высокой штуке, базаришь в громкоговоритель и не знаешь никаких проблем. Давай, Махиру! Будет легендарная битва, я против Дракена и Такемучи! Ну и остальные подтянутся. — Ты пытаешься меня обмануть. — Ни в коем случае, ты же меня знаешь! — где-то гулко раздаются смешки, Майки замолкает на пару секунд, чтобы что-то шикнуть ребятам, и Махиру вздыхает. — В том-то и дело, что я тебя знаю. — Ма-хи-ру, — чеканит по слогам Майки. — Давай, скажи «да»! — Пизда. — На языке социофобов это означает явное согласие! — весело восклицает Майки, и Махиру прекрасно знает, что уломать ее, на самом деле, проще простого. — Ну, так где ты? — На остановке у школы, — вздыхает Махиру и смотрит на табло. Автобус приедет через пять минут. — Стой там, мы сейчас приедем. Махиру не отвечает, но молчание Майки расценивает, как знак согласия. Она выключает телефон и досадно упирает руки в боки. Сегодня — двадцатое июля, через месяц Майки исполнится пятнадцать, и, вообще-то, Махиру хотела бы подумать над подарком; она снова запрокидывает голову, жмурится от ярких лучей палящего солнца и наблюдает, как в окнах пляшут солнечные зайчики. Первого августа умрет Кен Рюгуджи. Об этом она знает и помнит, старается не забыть, когда пьет таблетки, но не напоминает Майки. Майки и без того тошно, а Махиру постепенно забывает. Это — одна из побочек седативок, когда у тебя ухудшается концентрация внимания, координация, память, аппетит, когда твой организм в принципе дает сбой, но зато ты стабильна и вполне адекватна. Дорогая цена за психическое благополучие, и в памяти Махиру все перемешано кашей, воспоминания пытаются ужиться в какофонии звуков и пестрых картинок в изредка возникающей головной боли (ощущение, что ее черепушка вот-вот взревётся); Махиру не жалуется, но ждет первое августа с нетерпением ученого — чтобы испробовать новую атомную бомбу. Естественно, она не собирается оставлять все, как есть. Махиру умнее Такемичи (по крайней мере, она себя таковой считает), да и Майки знает будущее, и они вместе уже давно придумали план и обсудили дальнейшее развитие событий. Все идет своим чередом: от Майки требуется не потерять голову, но даже если он слетит с катушек, рядом будет Махиру, пока Такемичи задержит Киомасу. Даже если Майки выпрет его из Тосвы, Дракена это не спасет от ножевого ранения. Итак, двадцатое июля, две тысячи пятый год. Махиру позволяет Майки забрать с себя с остановки, позволяет себе же провести дружеский матч Тосвы и даже позволяет Хинате и Эме облить себя морской водой, чтобы неповадно было и меньше выебывалась перед друзьями. Она списывает эту шутку им с рук и быстро забывает, пока пытается высушиться в женской раздевалке несчастным полотенцем, которое ей так любезно предоставила Хина (когда-нибудь она ей точно отомстит!), и только тогда вспоминает одну важную деталь, которую они с Такемичи упустили. Пачина. Вернее, не его самого, а несчастного друга, с которого все началось. Махиру, как эпицентру катастрофы, прекрасно известно, что нужно сперва уничтожить источник болезни, а уже потом — симптомы; она выходит из раздевалки и оглядывается в поисках хоть кого-нибудь, хоть того же Пачина, потому что сейчас он должен быть совсем не здесь. Сейчас нужно предотвратить несчастный случай, но только вот незадача: Фурудэ с ним никогда не общалась. Типа, вообще. Она не знает ни имени его друга, ни его адреса, вообще ничего; где вероятность, что он поверит девочке, с которой даже и словом не обмолвился? Как он поймет, какому именно другу нужна его помощь? Это был первый раз, когда Фурудэ Махиру поняла, что проебалась. Ее чувства притуплены седативками, поэтому она не плачет даже — она вообще ничего не чувствует, когда стоит одна посреди пляжа, босиком, в мокрой одежде, наблюдая, как солнце клонится к закату. Все идет своим чередом, своим чередом идет третья реальность. Махиру наблюдает, как волны лижут ее лодыжки, и вспоминает детали: сейчас его друга избивают, потом на глазах изнасилуют его девушку, потом изобьют их родителей и заберут все деньги. И все это — под руководством Ханмы Шуджи, который, в свою очередь, всего лишь выполняет поручения Кисаки. Махиру становится тошно. Плохое случается. Плохое происходит. Кайо Матсузава пропала прямо посреди улицы буквально перед камерами слежения, и теперь навряд ли ее найдут живой, если найдут вообще; тело Элизы Лэм было обнаружено в бочке с водой на крыше отеля, в котором она остановилась; Дзюнко Фурута была похищена и ежедневно подвергалась физическому и сексуальному насилию со стороны четырех парней просто потому, что она отказалась встречаться с одним из них. Подобных случаев много, каждый день происходят убийства и изнасилования, и сейчас Махиру отчего-то четко представила себя на месте той несчастной девушки, которая сегодня ночью окажется в больнице. Махиру начинает мутить, перед глазами начинает все плыть, но она стоит, парализованная собственным бессилием, смотрит на отражение в воде и даже не может ринуться искать того же Майки, будто что-то ее удерживает. Седативки, которые она принимает регулярно, сыграли с ней злую шутку. — Махиру, ты что стоишь? Она слышит голос Майки, но даже не может поднять головы. Плохое случается, плохое происходит. Рано или поздно наткнешься на новости об очередном жестоком убийстве. Только через несколько лет найдут тело и оружие, еще через время — посадят убийцу. Или приговорят к смертной казни, но до нее он не доживет, совершив харакири прямо в своей камере столовым прибором. Воткнет в живот и потянет на себя, словно открывая замок в свое сердце — или, наоборот, навсегда закрывая тайну о последнем вздохе своей жертвы. — Махиру? — Майки подходит ближе, наклоняется, пытаясь заглянуть ей в лицо. У него обеспокоенный взгляд. Махиру представляет его реакцию, если она сейчас начнет говорить. — Что-то случилось? Ты очень бледная. Махиру кивает, пытается выдавить из себя хоть какой-то звук, но у нее не получается. *** Естественно, они не успевают. Хотя бы потому, что друг Пачина не отвечал на звонки (что естественно), хотя бы потому, что его не было там, где он должен был находиться, и они потратили достаточно много времени, чтобы элементарно его найти. Зато первый отряд Кейске Баджи совместно с отрядом Мицуи предотвратили несчастный случай с родителями жертв: они наткнулись на Мебиус по пути чисто случайно, и им просто невъебенно повезло. А вот Юки и Ямамото повезло меньше всех. Махиру сидит в коридоре больницы, слышит знакомый запах спирта и медицинских препаратов, и думает, что все плохое в ее жизнях непосредственно связано с больницами. Махиру опускает голову, перебирая резинку на своей руке: она достаточно спокойна — все еще действуют препараты, и, честно признаться, понимает она все очень, очень заторможено. Это сказывалось и раньше, но не так явно — вероятно, все усугубилось в стрессовой ситуации, и от самой себя Фурудэ становится невыразимо тошно. Пачин в кабинете у врача. Он предпочел узнать обо всем сам. В коридоре, помимо нее, собрались все главы Тосвы, и Махиру не видит, но знает — на каждом из них просто нет лица. Такемичи сидит рядом, сцепив руки в замок: он нервно кусает губы, хмурится, думает, вероятно, как же так вышло, что он не заметил самого главного — Махиру тоже об этом думает, и почему-то она даже не может поднять головы, чтобы взглянуть хотя бы на Майки. Она чувствует себя самой настоящей предательницей — потому что знала, но не смогла ничего сделать. Отпустила, как и свое прошлое, расслабилась, и… пустила будущее на самотек. Совсем недавно она обещала себе, что покончит с собственной жизнью, если повторится ее будущее. Она чувствует себя такой отвратительной прямо сейчас. Пачин выходит из кабинета врача — только тогда Махиру находит в себе силы взглянуть на него. Он бледный, в его глазах — отрешенность от этого мира. Махиру знает, что ему сказали, и внутри у нее все сжимается — она предчувствует неминуемую катастрофу. Никто не спрашивает, что случилось, потому что все прекрасно все понимают. Четырнадцатилетние школьники прекрасно осведомлены о совершенном преступлении. Четырнадцатилетние школьники, которые взяли на себя слишком много в свои годы, понимают практически все. Пачин подходит к ней. Махиру встает с места, и не сводит с него взгляда — принимает все, как есть. А его взгляд меняется, меняется его выражение лица, когда он смотрит на нее, и в его глазах все больше типичного людского гнева, чем принятия. — Я задам тебе лишь один вопрос, — Пачин спрашивает нарочито спокойно, но Махиру буквально слышит, как у него скрипят зубы и чешутся кулаки. Вся аура Пачина говорит о том, что он готов ей прямо сейчас въебать, и Дракен, чувствуя это, кладет тяжелую руку другу на плечо. — Остынь, а. — Нет уж, я должен знать! — Пачин буквально рявкает, спихивает чужую ладонь и снова смотрит на Махиру — прямо так, внимательно, с искренней ненавистью конкретно к ней — Махиру, увы, привыкла к такому взгляду. — Ты же знала все с самого начала, да? Знала, и ничего не сказала. Какого хуя ты ничего не сказала?! Махиру привыкла к такому взгляду от отца, но не от представителей Тосвы. Махиру молчит и смотрит на него абсолютно бесцветно: она хочет что-то сказать, придумать что-то колкое, в своей манере, но в голове у нее только собственное сожаление. В ее голове — мысли о том, что ненависть к ней оправдана, тем более, в этой ситуации: Махиру и сама винит себя в произошедшем, и она думает, что теперь ненависть Тосвы к ней будет обоснована. Вполне нормально, если прямо сейчас ее голову размажут по стенке. — Хуль молчишь?! — Пачин окончательно выходит из себя, но Махиру, увы, нечего ответить. — Ты меня не слышала? Мне повторить? — Я сказал, остынь, — голос Дракена раздается эхом по полупустому коридору, но Махиру даже не видит, что он хочет сделать. Все смешалось в кашу в ее сознании, картинки, звуки, ее мысли, все разбросано хаотично и бессмысленно, Махиру запоздало соображает, что ее действительно могут хорошенько приложить головой о бетон, но страха эта мысль не вызывает. Махиру продолжает молчать и бездумно пялиться куда-то перед собой, куда-то сквозь ребят, как будто принимая происходящее, как данное. Как данное она принимает ненависть Пачина, направленную на нее кулаком со всей силы, и она не отходит, но зажмуривается, сжимает кулаки, чтобы стерпеть, потому что знает — будет больно. Не больнее, когда тебя во время взрыва разрывает на части. Но удара не следует. Махиру открывает глаза. Моргает, пытаясь смахнуть пелену с цветными пятнами, и с трудом различает перед собой Майки: он небрежно встряхивает рукой, по которой попал удар, и весь вид его до жути спокойный. С Майки спокойно, но почему-то Махиру до сих пор не может вымолвить и слова. — Дракен прав, вообще-то, — как бы межу прочим замечает он, когда Пачин ошалело смотрит на своего лидера. — Нечего винить ее в произошедшем. Тем более, руку поднимать. — Да срал я на твои правила, — Пачин небрежно сплевывает, но заметно успокаивается, когда в дело вступает Майки. Майки — авторитет. Майки здесь — бог и закон. — И буду срать, пока не услышу от этой шалавы хоть какое-то объяснение. — Она ни в чем не виновата, — Майки говорит ровно, спокойно, его голос сам по себе успокаивает, и Махиру чувствует, что немного приходит в себя. — Подумай сам. Если уж кого и стоит винить, так это Мебиус. Не волнуйся, Па, мы им обязательно отомстим. — Конечно, — Пачин скалится ядовито, и с его внешностью улыбка эта — воистину зловещая. — Вот только она, — он кивает в сторону Махиру, — на мою помощь впредь может не рассчитывать. Так что, на твоем месте, — он оборачивается к ней, смотрит прямо, направляя всю свою ненависть на одного человека, — я бы теперь ходил аккуратнее, ебаная ты мразь. — Звучит, как угроза, — Мицуя хмурится, смотрит исподлобья, и вся атмосфера становится невероятно жуткой и опасной; Махиру и сама это чувствует, но даже не может шелохнуться. — Ты сейчас хорошо подумал над своими словами? — уточняет Майки чисто для галочки, потому что он уже понимает, к чему все идет. — Да похуй вообще, — отвечает Пачин и демонстративно проходит мимо, задев Майки плечом. Он даже не смотрит на Махиру, не оборачивается и не тормозит, и Махиру, чисто на подсознательном уровне, понимает, что это конец. — Да не ссыте, я ща с ним побазарю и все норм будет, — отмахивается Пеян и уходит следом за другом. Тишина опускается на плечи. Первым уходит Баджи, вероятно, решив, что ему больше здесь делать нечего: он не прощается и ничего не говорит, скрываясь за поворотом коридора, и Дракен устало вздыхает. — Не обращай внимания, он просто придурок, — советует он и привычно, легко хлопает Махиру по плечу — она покачивается практически сразу, обессиленная и разбитая, и Дракен неловко извиняется, не ожидав, что она так сильно ослабла. Махиру смаргивает собственную оплошность и разворачивается, ничего не ответив. Она не чувствует и даже не видит, как куда-то шагает, в ее голове — вата, ничего объективного, и она даже не понимает, куда идет. Ее сознание начинает проясняться только тогда, когда она толкает дверь выхода, когда чувствует, как прохладный летний ветер обдувает лицо; она хочет сойти с лестницы, но ее знатно шатает, и она опирается руками о перила, смотрит себе под ноги и только сейчас она начинает понимать. Махиру понимает, что просрала кое-что важное. Махиру садится на ступеньки, прячет лицо в коленях, зарывается пальцами в волосы и ей тошно, тошно, господи, как же ее тошнит. Махиру жестко проебалась.