Раскол

— Тебе не стоит себя винить. Махиру неопределенно пожимает плечами. Надувает пузырь жвачки, косит глаза, наблюдая за тем, как он лопается — и так происходит снова и снова, скорее, от нервов, пока она ногтем цепляется за замочек газировки, так и не пытаясь ее открыть. Они сидят на качелях в каком-то богом забытом дворе: в округе не наблюдается детей, так как школьные занятия еще не закончились, но у Махиру после вчерашнего даже нет сил общаться, а потому на школу она решает благополучно забить. Она и с Майки-то, в общем-то, не разговаривает: он приехал к ней сам, пришлось выйти просто потому что, ну, не зря же он заявился, и говорит с ней в основном только он, ведет такой вот своеобразный монолог, пытается достучаться, но Фурудэ сегодня решила не пить свои таблетки, а потому каждое слово либо воспринимает в штыки, либо не слышит вообще, погруженная в свои мысли. Она снова абстрагируется от мира, чтобы было не слишком больно. — Ну, кто знал, что все так обернется, — Майки легким движением раскрывает пачку чипсов, оттолкнувшись ногами от земли. Качели противно скрипят; Махиру морщится, потому что ей кажется, будто это самый громкий звук во всей ее жизни. — Мы с Такемичи. — Я не об этом, — Майки пытается поспешно исправиться, понимая, что теперь Махиру будет еще сильнее себя ненавидеть, — я имею в виду… В смысле… — он теряется, сам не понимая, что хочет сказать, а потому резко пытается перевести тему. — Это не твои разборки, поэтому просто не бери в голову. — Дай угадаю: пойдете на Мебиус стенка на стенку первого августа, но перед этим ты посрешься с Дракеном из-за того же Пачина, — Махиру ухмыляется едко и все-таки щелкает открывашкой: газировка немного пенится и шипит, Фурудэ слышит химозный аромат клубники. — А Пачин, в свою очередь, посрался со мной. Класс, ничего не скажешь. — Хочешь, чтобы я забил на выходку Мебиус и пустил все на самотек? — спрашивает Майки, но уже серьезнее. — Не смеши меня. Тосва всегда защитит своих друзей. Мебиус получит, несмотря ни на какое будущее. — Я могла бы это будущее исправить, — Махиру вздыхает очень, очень устало, снова лопает пузырь жвачки, но не чувствует прошлого детского восторга. — Все было бы по-другому, если бы я не забыла. Почему я забыла? Так ведь не должно быть. Это, если честно, — она опускает голову и крутит в руках баночку, щурится, но даже не может нормально прочитать описание напитка — буквы перед глазами плывут, — вообще все неправильно. Так не должно быть. Люди не должны страдать от рук других людей. Люди не должны страдать от ее беспечности. Махиру понимает, конечно, что всех спасти не сможет, но это ее, черт возьми, третья жизнь. Третья жизнь, в которой она может снова исправить свои ошибки, подумать над тем, что вообще пошло не так, и грех не воспользоваться этой возможностью. Вот только в инструкции к таблеткам черным по белому прописаны всевозможные побочки, включая и ухудшение памяти, но Махиру почему-то и подумать не могла, что все будет настолько плохо. Забыть вечер, или день, забыть какую-нибудь тетрадку в школу — это пустяки, но когда ты начинаешь забывать нечто важное, уже стоит призадуматься: а вдруг это с тобой что-то не так? С Махиру, естественно, все не так. Махиру устала. Типа, вообще, абсолютно, особенно сейчас, после вчерашней пачиновской мозгоебли; Махиру не хочется ни есть, ни пить, ни разговаривать, Махиру вообще быть не хочет, честно говоря, и дело не в том, что она так сильно переживает из-за ссоры с типичным гопарем. Переживает, конечно, но в большей степени она переживает за шаткое будущее, которое ей снова придется исправить. Исправить так, чтобы Майки не слетел с катушек, так, чтобы если не спасти всех, то хотя бы избавить от наизнанку вывернутых душ и не похерить это будущее к чертям — а не похерить сложно, учитывая, в каком она состоянии. Махиру иногда смотрит на Майки и думает, что она лишняя. Такемичи не раз говорил ей, что в нескольких вариантов будущего ее нет. Просто не существует: она никогда не встречала Майки, никогда не имела дел с Тосвой, и вообще, она даже в школе своей не числилась. Будто ее существование в этих реальностях стерлось, будто она действительно ошибка системы, или вирус, съедающий настройки — что-то в этом роде, когда в игре существует подоплека реальная, когда главный герой начинает разговаривать с игроком. А потом оказывается, что главный герой — это главный злодей. Вот шутка-то. Махиру иногда смотрит на Майки и думает, что ей стоило бы исчезнуть. Не в прямом смысле, конечно, а скопить денег, улететь в Европу, сменить имя, оборвать все контакты, поменять внешность и сформировать новую личность, которая никогда не знала Токио и Тосву. Махиру иногда думает, что так было бы лучше, а потом вспоминает, что из них двоих кардинально поменяться может только Майки. Так, что от былой его личности останется только воспоминания в фотоальбоме. Удивительное дело — разговаривать с будущим психопатом. Не с сформировавшимся, не с ярко выраженным, не с тем, у кого под кожей стекло царапает вены, а в голове ничего святого, а с тем, кому это все предстоит пережить. Махиру иногда, после общения с Майки, приходит домой, прокручивает в голове его улыбку — яркую такую, живую, человеческую, а потом в голове ее всплывают воспоминания о том, как он арматурой пробивал черепа абсолютно незнакомым людям. Махиру тогда окружили в переходе. Не страшно, если тебя защищает хулиган, который просто набивает рожи обидчикам. Страшно, когда этот хулиган превращается в одного из опаснейших преступников Токио, в машину, которая по щелчку пальцев способна лишиться контроля. Махиру и есть контроль. — Ты слишком строга к себе, — отвечает Майки очень просто и беспечно. Майки-из-будущего так бы не сказал. — Ты же умная, но я до сих пор не понимаю, почему ты преследуешь такие же цели, что и у Такемучи. — Что? — А ты подумай сама. Главная ошибка Такемучи заключается в том, что он пытается спасти всех и каждого и не может сконцентрироваться на одном объекте. Он хочет все и сразу, да чтоб еще побыстрее, — Майки объясняет терпеливо, очень спокойно, но буднично, так, будто рассказывает ребенку о таблице умножения. — И ты это понимаешь. А еще понимаешь, что так, вообще-то, нельзя. Спешка не принесет пользы никому, так еще и усугубит ситуацию. Но ты очень сильно нервничаешь, поэтому у тебя все вылетает из головы. Наверное, это из-за возраста. Старость — не радость, все-таки. — Майки! — Ладно-ладно, но ты все равно подумай над тем, что я скажу, — Майки в примирительном жесте вскидывает руки прежде, чем Махиру на него бы наехала. — Невозможно спасти всех, Махиру. Если умрет Баджи, или Эма… Или еще кто-то при иных обстоятельствах, я никогда не буду считать тебя в этом виноватой. Ты сделала достаточно, Махиру. Может быть, в этой реальности пора отдохнуть и тебе? — Предлагаешь пустить все на самотек? — спрашивает Махиру и смотрит на него исподлобья. Майки всегда говорил разумные вещи, в особенности, если не строил из себя ребенка. — Как вариант, Махиру. Качели противно скрипят. Июльская жара ударяет солнцем по глазам, и Махиру щурится, пряча за щеку жвачку — она молчит долго, опираясь о бортики качелей и покачиваясь туда-сюда. Туда-сюда. Монотонно, до тошноты однообразно, и она не хочет верить, что такой вариант в действительности существует. Отрицает так, как отрицал ее мир в ее двадцать шесть. Пустить все на самотек — значит, ускорить сумасшествие Майки. А он, получается, не против превратиться в психопата. — Тебе не стоит беспокоиться о Мебиус хотя бы по этой причине, — Манджиро закрывает глаза, и в этот жаркий июльский день он кажется спокойным и умиротворенным. — Я знаю достаточно. Я смогу всех защитить.

Я. Смогу. Всех. Защитить.

Майки-из-прошлой-реальности говорил то же самое, а потом его разум рухнул карточным домиком, а потом его восприятие мира сузилось до четырех стен филиппинской заброшки, а потом ему стало настолько похуй, что убийство стало наилучшим решением проблем. Майки слишком много ответственности тащит на себе, и если он думает, что после этих слов решение Махиру изменится, то он ее просто не знает. Не знает же, конечно. Ее знал прошлый Майки, который пытался прирезать ее в двадцать. Ее знал прошлый Майки, которого панические атаки глушили каждую ночь. Ее знал прошлый Майки, разбитый, уничтоженный, с которым она провела целых чертовых шесть лет. Но не этот. Махиру не возражает. У Махиру просто нет сил. Она тоже закрывает глаза, слушая, как противно скрипят качели. *** Начнем с того, что сосуществовать вместе с психопатом — это не так романтично, как может показаться. Плюсов в этом нет никаких, кроме того, что ты буквально абстрагируешься от всего мира, лишь бы тебя вообще не коснулась грядущая катастрофа — притупление эмоций вполне может сойти за вынужденную меру, контроль своих истерик — как инструмент для того, чтобы сдержать бомбу, которая может взорваться в любой момент. И бомба эта — совершенно не ты. В их отношениях в будущем (если это вообще можно было назвать отношениями) не было ничего романтичного по-настоящему. Махиру верит, что при проявлении любви двое должны не только забирать, но и отдавать — но Майки только забирал. Его нельзя в этом винить, на самом деле; с людьми, у которых ярко выражено какое-либо психическое расстройство, всегда так сложно. Для них не существует понятия «отдать», но и ресурсы они забирают сами того не ведая. Психологическая катастрофа, в конце которой — только плохой финал. Однажды Майки открыл бар. Собственно, вот откуда поползли слухи о модном ресторане где-то заграницей: Майки открыл бар в Филиппинах, но не с целью изменения рода деятельности, совершенно нет. Брахме нужна была база, в которой они могли собираться не в Токио, чтобы почем зря не волновать и без того нервное правительство, и бар где-то далеко-далеко казался вполне себе неплохим планом — тем более, в Филиппинах уровнем преступности не удивишь. Майки открыл бар, а у Махиру скопилось много картин, которые она не продавала и не выставляла по личным причинам — и она решила подарить их новому заведению. Даже сама присутствовала, когда вешали, решив, что на нее хорошо повлияет смена обстановки и путешествие в другую страну. Им с Майки тогда было по двадцать два. Картины повесили в главном зале, в длинном коридоре, который служил одновременно и фойе, и холлом, а еще повесили в вип-зоне. Смотрелось гармонично, каждая комната — определенная цветовая гамма, и Махиру даже понравилось, как это выглядело. Махиру уехала, когда все приготовления были закончены, и вернулась в Филиппины ровно через год. Однако в баре она не обнаружила своих картин. Ни одной. Она спросила у Майки, в чем дело. Майки абсолютно бесцветно ей ответил: — Они испортились. Махиру догадалась сама, как они испортились. И больше всего ее расстроил не потраченный в пустую труд, не уничтоженная часть души, которая горела где-то в старой филиппинской заброшке, лишь бы не оставить улик для следователей, ее больше всего расстроило не потраченное в пустую время и не убитые люди, как бы эгоистично это ни звучало — Махиру расстроилась, потому что Майки тогда вообще ничего не чувствовал. Махиру тогда впервые нажралась прямо в этом самом баре. И для себя же, чтобы притупить тоску, и чтобы нарочно позлить Майки — мол, посмотри, что ты сделал со мной, не гложет тебя совесть? Но совесть для психопата — нечто несбыточное, и Махиру нажралась в слюни, впервые за эту несчастную вторую жизнь, нажралась так сильно, что пришлось проблеваться сначала, а потом проваляться в алкогольной коме пару дней. Чувство, честно говоря, не из приятных. Майки тогда извинялся — долго и нудно. Извинялся за то, что ничего не чувствует, и эти извинения казались такими же пустыми, как и новые холсты у нее в кладовке. Чисто-белые, на которых красками можно выразить все, что угодно, но сами по себе они — пустота. Майки-из-будущего тоже пустота. Но всеобъемлющая, та самая бездна, которая всматривается в тебя, а потом тянет на дно, опутывает тьмой, сама того не ведая, делает тебя себе под стать, так, чтобы от личности ничего не осталась, и Махиру сама не понимает толком, почему после всего пережитого она представляет собой ту самую Махиру, какой всегда и была. Почему-то бездна не сломала ее, хотя Фурудэ прекрасно знала — пыталась, пытается и будет пытаться. Не то, чтобы Майки всеми силами делал ей плохо: если это не был приступ, то их сосуществование сводилось к тому, что она пыталась вытянуть его со дна. Просьбы одуматься и бросить Брахму тут будут излишни — и Махиру просто находилась рядом. Находилась рядом даже тогда, когда он, под давлением черного импульса, пытался придушить ее подушкой в три часа ночи. Небольшое напоминание: это нихуя не романтично. Попытки ее убить проходили регулярно в первые годы их отношений, и намного реже, когда Махиру научилась справляться с этой бездной. Человек привыкает ко всему, даже если это — те самые абьюзивные отношения, но вышедшие на иной уровень. Абьюз как следствие психологической травмы, хотя Майки никогда не хотел ей делать больно в здравом рассудке. В любом случае, за шесть лет их совместного проживания Махиру научилась избегать триггерных фраз о прошлом, аккуратно сообщать дурные новости и защищаться в случае непредвиденной катастрофы. И сейчас, глядя на улыбку Майки, на то, как он уверенно держится в толпе остальных участников Тосвы, на то, как он громко оповещает их об очередной драке, не скрывая блеска адреналина в глазах, Махиру просто не понимает, почему возник этот черный импульс. Нет, вернее, понимает, конечно. Она просто понять не может, почему именно Майки стал жертвой… вот этого всего. Махиру думает, что так не должно быть, стоя подальше основного сборища группировки, чтобы ее не дай бог не заметил Пачин, Махиру думает, что это не правильно, вообще все это не правильно, Майки не заслуживает тех страданий, которые он переживет в будущем, Майки заслуживает лучшей жизни, например, взять себя в руки и выучиться в университете, завести семью, поплакать на свадьбе Эмы, построить дом, или что там делают взрослые состоятельные люди; Майки бы в снежки играть поздними рождественскими вечерами, смеяться от души, когда кто-то снова проиграет в какой-нибудь глупой-глупой игре, отпраздновать свой выпуск из школы, и еще много чего пережить такого — человеческого. Майки бы сделать много всего, но точно не становиться отпетым преступником. — Привет, Фурудэ-сан. Она моргает часто-часто, когда над ухом слышит знакомый голос, и оборачивается, выходя из своих раздумий. Рядом с ней — Такемичи, немного побитый после потасовки с Киомасой — кажется, тогда особо популярны были бои на ставки. Махиру сама-то не в курсе, но слышала от Майки однажды, когда он рассказывал, как они с Ханагаки познакомились. С этого, собственно, все и началось. — Ты почему не с ними? — спрашивает она и кивком указывает на общую толпу Тосвы. Где-то там наверняка орут друг на друга Пачин с Митсуей — каждое собрание этой группировки заканчивается мини-дракой, потому что они все еще глупые-глупые дети. — Я уже поговорил с Митсуей. Точнее, мы уже познакомились, — Такемичи немного неловко потирает затылок. — А ты почему здесь? Я думал, ты или с Майки будешь, или вообще не придешь. — На самом деле, я не хочу пересекаться с Па, — устало вздыхает Махиру, и снова переводит взгляд на Майки. Он как раз перешел к речи о произошедшем с тем другом. С этого момента можно смело думать, что отсчет ближайшей катастрофы пошел. Махиру смотрит на лицо Майки, такое светлое; в его глазах, полных решимости, с отблеском оранжевых искр отражается свет ночных фонариков у храма. Майки ловит ее взгляд и улыбается ей — также задорно, с горделивостью короля, и в этой улыбке буквально весь в мир, в этой улыбке — незримое, неслышимое «я защищу всех», которое узнает только Махиру. — Ты так улыбаешься, когда смотришь на него… Махиру переводит взгляд на Такемичи, и смотрит на него долго и немного задумчиво, так, что он непроизвольно начинает нервничать. Но Махиру про себя удивленно подмечает — и вправду, улыбается. Улыбается, хотя до этого даже смеялась редко. — Да, я просто его очень люблю. Признаться в этом кому-то не так тяжело, как признаваться себе или Майки. Впрочем, себе-то уж она давно призналась: Махиру слишком много лет, чтобы играть в никому не нужное «любит-не-любит», она не может понять, почему до сих пор жива, но свои чувства она осознать вполне в силах. Махиру слабо улыбается, наблюдая, как Такемичи начинает нервно прятать взгляд, явно не ожидавший такого поворота, и от этого ей становится немного забавно. — Ты… рассказала ему? — Нет. Это немного не та любовь, как у вас с Хинатой, так что для признания еще не время, — Фурудэ отворачивается и облокачивается о колонну храма. Хочется курить, хотя до этого она никогда не держала в зубах сигарету. Не считая самокруток с травкой, конечно. Ты можешь забыть, кем являешься, но суть свою не забудешь никогда. — Это из-за того, что он ничего не вспомнит? — Вау, кажется, ты стал умнее, — Махиру смеется, но смеется устало, и про себя действительно удивляется чуткости Ханагаки. Кажется, он включает мозги постепенно. Или просто взрослеет. — Я… тоже не вспомнил о друге Пачина, — говорит он и садится прямо на ступеньки — в это мгновенье вся Тосва взревела, вскинула кулаки, предвкушая скорую битву. — Я тоже ничего не вспомнил. Это тоже моя вина. Махиру молчит. Махиру слушает его, смотрит на то, как Такемичи сцепляет руки в замок и бездумно сверлит взглядом бетон под ногами, и взгляд его — взрослый, усталый, ему уже и не двадцать шесть, и не четырнадцать, или все-таки двадцать шесть, но этот возраст уже давно застыл на месте. Двадцать шесть — как остановленные стрелки часов, как остановившееся время, как точка отсчета, как конец жизненного пути, потому что дальше для Махиру дорога закрыта. Ханагаки не то ломается потихоньку, так, как трескаются и без того разбитые чашки, или же просто теряется в этом вихре. — Тебе, наверное, тяжело, — Такемичи говорит тихо, и Махиру приходится напрягаться, чтобы его услышать. — Я могу в любой момент пожать руку Наото и вернуться. Я могу от всего отказаться и продолжать жить жизнь обычного ничтожества. Я могу все бросить, или же все вернуть вспять, даже если я умру, а ты все равно будешь жить. Знаешь, Фурудэ-сан, я вот о чем подумал… Майки хотел спасти тебя. — Да, я знаю. — Нет-нет, я не об этом, — Такемичи машет головой, будто пытаясь отогнать лишние мысли, и Махиру начинает подозревать, что в его голову лезет что-то помимо желания всех спасти. — Я имею ввиду, что Майки хотел помнить тебя, даже если ты умрешь. Потому что, понимаешь… Я говорил, что в некоторых вариантах будущего тебя нет? Тебя даже никто не помнит. Я недавно снова возвращался в прошлое, и даже там, после твоей смерти… о тебе никто не вспоминал. Как думаешь, Махиру, может, это тоже какой-то сбой системы? Может, это как-то зависит от того, что ты все время возвращаешься к исходной точке после своей смерти? — Ты слишком много думаешь. — Фурудэ-сан, ты точно умнее меня, — Махиру замечает, как у него начинают дрожать руки. — Ты знаешь Майки лучше, и я хочу спасти его. А еще хочу спасти тебя. Ты хороший человек, я не хочу, чтобы ты умирала, и Майки… — А что это вы тут делаете? — к ним с верхней ступеньки спрыгивает Эма, прерывая разговор; они с Такемичи оборачиваются, и Махиру замечает, как он нервно прячет запястья в карманы толстовки. — Такемучи, тебя, вообще-то, Хина ищет, а ты тут с чужой девушкой время проводишь. А, кстати, — Эма вдруг оборачивается к ней, — а кто ты? Ах, точно. Сейчас же июль, они с ней не знакомы, и Махиру улыбается немного дружелюбнее. Сейчас начнется то, что она для себя назвала «игрой в отоме» — когда ты в принципе выполняешь одни и те же действия, но выбираешь другое высказывание, чтобы зарекомендовать себя. Это, в общем-то, интересно и весьма безобидно, потому что Махиру выросла, Махиру больше не кидается на всех без разбора, она не так категорична, как раньше, и ее максимализм немного притупился. Махиру поменялась, как личность, и ответы у нее будут теперь другие. — Меня зовут Фурудэ Махиру. — О, та самая Махиру?! — Эма вдруг резко взрывается, хватает ее под локоть, с интересом разглядывая, и даже самой Фурудэ стало интересно, в чем причина такой бурной реакции, если до этого они друг друга не знали. — Вот так новость! Майки сто-олько о тебе рассказывал! Все говорит и говорит, а знакомить меня с тобой не хочет, представляешь? А мне же интересно, что это за такая загадочная подружка! Но Эма громкая. Эма такая громкая, что среди толпы расходившихся пацанов Фурудэ замечает, как на нее исподлобья смотрит Пачин — заметил сразу, как только закричала Эма. Он быстро отворачивается, сплевывая под ноги, и Махиру печально опускает взгляд. — Пойдем, я познакомлю тебя с Хинатой, — Эма тянет ее дальше, к храму. — Такемичи, ты тоже не отставай! Я так рада, что в Тосве, наконец, появились девочки! Мне будет, с кем говорить. Махиру, ты любишь сладости? Кстати, могу я называть тебя по имени? — Да, думаю, да, — быстро выпаливает Махиру. Эмы слишком много сейчас, и ей становится некомфортно — особенно, когда ее тащат прямо в эпицентр расходящейся толпы. Она оборачивается. Такемичи плетется сзади них, он улыбается Махиру ободряюще, но взгляд его абсолютно бесцветный. И Махиру понимает, что это конец. *** Махиру проебалась во второй раз, когда поняла, что в силах что-то исправить. Потому что дальше становится хуже. Махиру забывает элементарные вещи, но специально не пьет свои таблетки после случившегося с Па. Это уже не забывчивость, связанная со школой, когда дома оставляешь пару тетрадок или учебников: Махиру смотрит на циферблат, но не понимает, какое сейчас время, Махиру смотрит на календарь, но забывает, какой сейчас год, день недели, вообще месяц. В голове — каша, сумбурный беспорядок, как будто кто-то разворошил ее сознание с неконтролируемым усердием, с точностью хирурга, вырезал все самое необходимое и ценное, не оставив после себя ничего. Махиру начинает забывать, что приближается первое августа — начинает забывать, что Такемичи снова сделает свой ход. Па должен пырнуть в живот нынешнего главу Мебиус, а потом Майки с Дракеном разосрутся окончательно, его пырнут также первого августа, а потом Такемичи всех спасет. Ни-ху-я. Для начала, Махиру не была на негласной встрече Тосвы и Мебиусов, где и произошло нападение Па, но несколькими днями раннее, когда Махиру все еще адекватно себя чувствовала, она рассказала Майки, что вообще может быть, рассказала, что Кисаки захочет стать верхушкой Тосвы и предложит ему выгодную сделку, от которой Майки просто не сможет отказаться. Махиру рассказала, чем закончится битва в августе, если Такемичи, конечно, сам не полетит с катушек. В том, что Такемичи сломан, она уже не сомневается. Это очень просто заметить хотя бы по тому, что теперь у него исчез блеск в глазах, он стал абсолютно пассивен, и все эти разговоры в день собрания группировки — не что иное, как призыв о помощи — посмотри на меня, помоги мне, Махиру, я же знаю, что ты сможешь. Махиру знает, как это тяжело, Махиру знает, как распознать сломанного человека, потому что прожила с таким целых шесть ебанных лет, но она совершенно не знает, как разбудить прошлого Такемичи. Поговорить с Хиной, чтобы она его поддержала? Бред. Махиру знает, что любовь не помогает. Любовь — всего лишь обезболивающие, знание, что ты за собой потянешь другого человека, когда станет окончательно худо, всего лишь способ заполнить пустоту в душе, вызванную если не депрессией, то апатией. Такемичи тоже таблетки бы принимать, седативки там всякие, чтобы позвоночник от кровати по утрам отлеплять легче было, но кто ее послушает вообще? Такемичи держит маску сильного героя, но чувствует, что не выдерживает. Махиру тоже. — Помнишь, что я тебе говорила? — спрашивает она перед тем, как Майки в каком-то богом забытом гараже встретится с Осанаи. Это — последняя попытка достучаться до него, дальше Махиру бессильна. — Да-да, мам, — протяжно стонет Майки, пряча руки в карманы штанов. Он деловито шлепает по сухому, разгоряченному асфальту, залипая в телефон — Дракен как раз прислал координаты, где они находятся. — Я с тобой не пойду. Не хочу смотреть на мордобой. — Я тебя и не звал, — Майки хитро улыбается, и Махиру начинает нервничать. Она и так взвинчена, ей не до шуток. — Майки, пожалуйста, отнесись серьезно, — она потирает виски. Голова начинает болеть так, будто в нее только что сделали пару выстрелов. Махиру хочется приложиться ей же об асфальт, чтобы вообще не чувствовать боли. — Я абсолютно серьезен! — восклицает Майки, но практически сразу стушевывается. Махиру знает, что он лучше всех чувствует ее настроение, как и настроение всех вокруг него. — Махиру, — он разворачивается к ней лицом и останавливается, и смотрит серьезно так, вкрадчиво-вкрадчиво — и такого Майки ей видеть очень непривычно. — Ты все еще винишь себя за то, что случилось с Пачином? Махиру молчит. Она опускает взгляд, делая вид, что находит у себя что-то интересное под ногами, но, на самом деле, просто хочет абстрагироваться. Она делает знакомые жесты — например, поправляет волосы так, чтобы не видно было лица, но совершенно этого не замечает. — Не вини себя. Помнишь, что я тебе говорил? — спрашивает Манджиро и опускает руки на ее плечи — очень невесомо и мягко, поглаживая сквозь одежду — так, как делал только для нее. — Это не твоя война. Ты сделала достаточно. — Я могла бы сделать больше. — Махиру, пожалуйста, верь мне, — Майки улыбается мягко, смотрит на нее с такой невыносимой нежностью, которую Фурудэ просто не замечает, не замечает из-за того, что перед глазами все плывет, а руки дрожат в нервическом припадке. — Ты мне веришь? Махиру смотрит на него исподлобья и видит силу. Силу она видела и тогда, в другой реальности, Майки в принципе олицетворение всего самого светлого, буквально самое лучшее, что мог ей послать этот мир; Махиру смотрит на Майки и вспоминает свое давнее обещание у их личного водохранилища, когда под антрацитовым закатом сказала, что спасет его. Махиру пообещала спасти его. Точно. Но в силах ли она теперь это сделать? Махиру выдыхает. Она не кладет ладони поверх его рук, но позволяет смотреть на себя с щемящей нежностью, позволяет себе в очередной раз совершить фатальную ошибку, позволяет Майки пустить корни в своем сердце и битым стеклом протечь по венам — чтобы потом в агонии задохнуться. — Я верю, Манджиро. Махиру проебалась во второй раз, когда поверила Майки. Потому что Майки уже тогда слетел с катушек.