Раскол

Искусство не приносит несчастье. Оно порождает несчастье. Все, что у тебя в голове — причина твоей меланхолии. Невыраженные чувства некоторые одаренные люди превращают в шедевр. Знаете, как отличить хорошую книгу от плохой? Нет, не сюжетом. Для многих это не главное. Если в книге вы находите _себя_, если в книге вы находите свои чувства, свои эмоции, свою боль, свой грех, свою жизнь, свою личность, свое несчастье, да что угодно — вы уже привязываетесь к этой истории. Становитесь частью этой истории. Как бы вы поступили, если бы у вас была способность перемещаться во времени? А если бы застряли во временной петле? Майки смотрит в потолок, облокотившись о спинку дивана. Его разъедают навязчивые мысли. Он смотрит на то, как над головой кружатся пластинки вентилятора, как они превращаются в одно сплошное белое полотно, и как мир становится одним белым холстом, на котором ничего нет. Что-то горячее капает ему на ладони, стекает с подбородка, пачкает одежду. Его губы горят. Ах да, точно. Он так сидит уже целый час, он зажевал губу и раскусил ее до крови, и теперь вместо рта его — сплошное мясо. Мясо кровит, горит, но эта боль не сравнится с болью, которая происходит там, внутри. Моргать иногда приходится буквально заставляя себя. Дышать — тоже. Вы не представляете, как Майки сейчас тяжело дышать. Он сидит так уже битый час, приглушенно слышит, как в кухне возится Эма, как периодически заходит Дракен, и дедушка что-то кричит в соседней комнате. Майки как будто в трансе, во сне, он словно не здесь, словно сомнамбула, он будто наглотался мощнейших таблеток и теперь ловит лютый приход. Иногда Санзу подбивал его на всякого рода вещества. Почему-то именно сейчас Майки задумывается о том, чтобы пустить по венам воздух. Наш герой на героине, ха-ха, героиня на героине, просто умора, оборжаться. Кто-нибудь узнал строчки из песни? Майки не смешно, он считает трещины на потолке. Каждая трещина складывается в причудливый иероглиф. 死ね Как бы он поступил, если бы у него была способность перемещаться во времени? А если бы он застрял во временной петле? С той стычки с Поднебесьем, в которой Махиру сыграла главную роль, прошло ровно две недели. Эти две недели Махиру валяется в коме после своего феерического падения с крыши (а ей ведь говорили не выпрыгивать в окна! Она и не выпрыгнула. Выбрала крышу). Врачи отмечают, что ее состояние можно считать стабильным: оно не ухудшается, но и не улучшается, и, вроде как, есть чему порадоваться, она хотя бы не умирает, но Майки не радостно нихуя. За эти две недели он не пришел к ней ни разу. Майки стремно это признавать, да. Когда он услышал впервые, что конкретно произошло, ярость его просто переполняла. Майки показалось, что у него выключилось сознание, будто НАКОНЕЦ-ТО он дал волю чему-то другому, темному и страшному, и с этим «чем-то» у них одинаковые знания, но не память. Майки не понял, что конкретно сделал, зато, кажется, отлично помнят Дракен и Санзу, по воле случая находившиеся рядом. Дракен пришел к нему тогда, потому что начал _что-то_ подозревать. Его опасения подтвердились. Зато у Харучие было просто невообразимо довольное лицо все это время. Как оказалось, несмотря на очевидную жертву Махиру, в той стычке не погиб никто из двух группировок. Поднебесье перестали зажимать участников Тосвы и перестали на них нападать; о Поднебесье вообще почти ничего не было слышно. «Почти», потому что недавно Эма получила письмо от своего старшего-братца-друга-детства. От Изаны. «Ну и что ты сделала, Махиру?» Что она такого сделала, что все обернулось _так_? Ведь никто этого предсказать не мог. Кисаки, вышедший из больницы неделю назад, сам ахуел, он явно планировал не такой исход. Коко расшифровал полученные записи с прослушки, и ежу понятно, что самое важное, самое основное и поворотное было сказано после того, как Изана их раскусил. Махиру смогла, она молодец, конечно, НО ЗАЧЕМ НАДО БЫЛО ПРЫГАТЬ С КРЫШИ, МАХИРУ? Это не попытка самоубийства, Махиру сделала это осознанно. Может быть, поэтому Майки не может к ней приходить в больницу. Может быть, он боится, что может узнать ответ _сам_. Может быть, он боится увидеть Махиру. Нет, он не боится ее, он не боится увидеть ее слабой и беспомощной, не боится увидеть ее сломленной, потому что все это он уже видел не раз. Наверное, Майки боится увидеть _себя_ сломленным. Беспомощным. Слабым. Отвратительным. Скрипит дверь. Это снова заходит Эма. Она шуршит чем-то целлофановым в своих руках. Слышится скрип половиц — она проходит в комнату. — Как дела? Эма обыденно пытается начать разговор, но Майки не отвечает. Он давно не отвечает, всего лишь смотрит — смотрит и сейчас, пока Эма ставит ему на тумбочку букет с белыми лилиями. — Боже, Майки, — она качает головой, поджимает губы, но во взгляде ее — укор, а не жалость, — ты просто ужасно выглядишь. Эма не понимает, что с ним происходит, не понимает и Дракен, и, ну, их винить не нужно. Майки и сам не особо в курсе, но он просто не знает, как донести мысль о том, что ему невообразимо хуево. Раньше без слов его понимала Махиру. Ему ее не хватает. — Надо обработать рану, пока не загноилась, — Эма достаточно спокойная, она не носится вокруг него, не пилит нравоучениями, но от этого же и хуже. Лучше бы она на него кричала, ругалась и говорила, какой он несносный. Майки странно от этого, он думает, откуда идет такое рьяное желание, но не находит ответов даже в своей голове. Он следит за тем, как сестра проходит к нему, садится на край кровати. Как она смотрит на него — очень, очень серьезно. — В ванной есть аптечка. Недавно я купила новые лекарства, а то после ваших драк остается только пара бинтов. Майки молчит. Эма тоже — некоторое время. Монотонно гудит вентилятор, Майки продолжает сверлить взглядом потолок и кажется, будто он совсем-совсем не реагирует на сестру. Это _почти_ так. Майки просто не знает, что ей ответить. Ему все равно. Майки кажется, что если его будут потрошить, он никак не отреагирует. Боль будет адской, но к боли можно привыкнуть. Майки уже привык. Да и — давайте будем честны — любая физическая боль — ничто по сравнению с ментальной, а сейчас Майки кажется, что его расчленяют где-то на подсознательном уровне. Уродуют не тело, а разум. — Я сегодня хотела сходить к Махиру, — о, Эма как раз заговорила о Махиру. Она кивает на цветы, стоящие на тумбочке. — Хотела отнести ей, но я подумала предложить тебе. Сходи к ней сам. Но если не пойдешь до шести, я сама схожу. Эма вздыхает очень, очень тяжело. — Сходи к ней, пожалуйста. Я понимаю, что тебе тяжело. Но у нее кроме нас никого нет. Да, точно. Юзуха разыграла сценку разговора матери с главным врачом, вполне себе артистично поплакала в трубку. Ладно, она почти не врала, потому что действительно испугалась за Махиру. Сказала, что пока не может приехать из-за границы, с ней же все будет в порядке, да? К ней будут заходить друзья. Пожалуйста, впускайте их. Иронично, но пока заходила только одна Эма. Иногда Юзуха, как лучшая подружка, но Эма не просто приходила, она действительно _что-то_ для Махиру делала. Например, она, кажется, начала помогать медсестрам. Эма знает, что такое забота о дорогом человеке, и Юзухе стыдно за то, что расклеилась. Иногда она просто ходит поговорить в пустоту. Майки шевелится. Сначала он пытается почувствовать свои пальцы и — иронично — они на месте. Пальцы на руках, ногах. Он медленно выпрямляется, но потом снова сгибается, чтобы положить локти на колени. Перед глазами — одна точка; обрыв длинною в несколько лет. Он все еще молчит, хотя ему чертовски много хочется сказать. Эма некоторое время неловко мнется. Ее ладонь опускается ему на спину. Эма гладит его по лопаткам, и смотрит так понимающе, что на секунду Майки показалось, что она знает. Но всего лишь на секунду. — Ребята ждут, что ты скажешь. Им нужно объяснение. Кен очень нервничает, и Такемичи тоже… Что-то щелкает в голове. Точно, Такемичи. Кое-кто, кто способен управлять временем ВМЕСТО НЕГО. Ах, если бы эта способность досталась Майки! Учитывая то, что рассказала Махиру, он бы воспользовался ею с умом. Или сдох бы от того, что его мозг не выдержал нагрузки реальностей. Нет, не нужна ему такая способность. Лучше пусть все идет своим чередом. Почему-то сейчас Майки отчетливо понимает, что он бы мог, наверное, пережить все, если бы… … — Такемичи? — он, наконец, говорит: гулко и хрипло, но это уже хоть что-то. Эма кивает. — Да. Он сказал, что знает, что произошло, и что хочет об этом поговорить. Опять разговор, опять игры со временем. Господи, как он заебался, вы не представляете, КАК Майки это достало. Лучше бы действительно застрелиться, тогда проблем было бы меньше, может быть, тогда у Такемичи промелькнула бы в голове мысль о том, что стоит прекратить, потому что спасать-то, собственно, нечего. Спас Хинату и переключился на другого персонажа истории, а Майки достаточно конченного и поехавшего Харучие рядом, который и души в нем не чает, второго помешанного придурка он не стерпит. Майки хмурится, червоточина в груди вновь клубится тьмой, тянет лапы к нитям сознания, как кукловод к марионетке. Майки стирает с подбородка кровь и смотрит на испачкавшееся запястье. Нужно что-то делать. Ну, и с раной, и с тем, что происходит. Эма права, надо взять себя в руки. Да, точно, Махиру не просто так подвергла себя риску. Она же умная, очень умная, со своим опытом и багажом знаний с прошлых реальностей, и кажется, будто она из категории тех персонажей, у которых все получается. Иногда хочется счастливой концовки, иногда хочется не логики и реализма, а просто радостных милых моментов. У Махиру наверняка был какой-то план, она наверняка узнала _что-то_, из-за чего ей нужно было так поступить. Пока Майки в невменозе, он теряет драгоценное время, которое она ему выиграла. Поднебесье перестало нападать на Тосву. Сейчас в теневом мире тихо. Очень. Тихо. С чего бы Изане отказываться от своей праведной идеи мести? Почему молчит Ханма, если они работали вместе? Надо что-то делать. Надо взять себя в руки. Эма права — у Махиру никого нет, кроме Тосвы. — Эма, могу я тебя кое о чем попросить? — Конечно. Насчет чего? — Ты все еще общаешься с Курокавой? — Да, мы уже перешли в мессенджер, поэтому списываемся гораздо чаще. — Напиши, что я хочу с ним поговорить, — Майки встает с дивана. Наконец-то. — Пусть время и место назначает сам. — Хорошо. А Такемичи насчет этого писать? — Нет, не пиши ему ничего. Вообще не говори ему ничего про меня. Где у нас аптечка? — В ванной, у зеркала, я же сказала. В ванной у зеркала. Майки улыбается криво. — Я поеду к Махиру.

***

Майки не берет цветы, потому что белые лилии обычно приносят на похороны. Каждый раз они с Эмой и дедушкой покупают эти белые лилии, когда собираются навестить могилы родителей и Шиничиро. Махиру еще не умерла. Ей не нужны эти цветы. Майки вслушивается в шум мотора. Эма оказалась против его поездки на байке, мол, он сейчас не в том состоянии, и она отчасти права, но Майки не может. Сначала ему нужно окончательно прийти в себя. Гонка всегда помогала, особенно без шлема на максимальной скорости. Никогда не знаешь, в какой момент не справишься с управлением и когда перевернется байк вместе с тобой. Когда представляешь, как хрустят твои же кости, как выворачиваются суставы, как на двое раскалывается черепная коробка, и как в мясе застревает груда металла, становится невообразимо спокойно. Начинаешь мыслить холоднее и глубже. Может быть, это потаенный смысл мира — в неизбежной смерти. Днем особо не погоняешь, но Майки нарезает круги вокруг района, совершенно бездумно и бесцельно. Раз круг, два круг, три круг. Разгон на трассе помог бы лучше, в итоге он насчитал около пятнадцати кругов, а потом сбился. Но, кажется, на двадцать пятом ему стало лучше. Он сворачивает в сторону больницы. Шиба допизделась, чтобы к Махиру впускали посетителей, персонал наверняка уже запомнил Эму и более-менее знал в лицо Юзуху, а Майки появляется здесь в первый раз за эти две недели, да и выглядит он просто ужасно жутко. Под глазами залегли синяки, волосы спутались, в белках лопнули капилляры. Взгляд мрачнее тучи, губы разбиты и искусаны, хотя Майки даже не напрягался для того, чтобы с кем-то подраться. Он и так с особой щепетильностью пиздит сам себя. В больнице пахнет смертью и медикаментами — знакомый запах, который Майки хотел бы забыть. Майки помнит все досконально и очень хорошо, потому что он часто приходил сюда к матери в свое время. Наверное, это одна из причин, почему он никак не мог навестить Махиру. Слишком триггерит. Он не хотел проводить параллели с Сакурако. Стандартная процедура — он называет фамилию пациента, у него спрашивают, кем он приходится, зачем пришел и бла-бла-бла. Администратор скроллит список посетивших, подозрительно щурится через очки, а потом, вдруг, восклицает: — Ах, Сано! Семья Сано. Как я раньше не узнала! В голове что-то щелкает. Что-то свистит, подобно чайнику. Кажется, у него уже закипает мозг. Вот-вот взорвется его черепушка. — Манджиро, точно-точно. Я помню тебя еще совсем крохой, ты постоянно приходил к своей маме, каждый день, прежде, чем… Ах, как я сразу не догадалась! Эма ведь твоя сестра. Она так выросла, такой красивой стала, ну просто загляденье! Мальчики, наверное, ей проходу не дают, да? Началось. Администратор, имя которой он уже благополучно забыл, все щебечет и щебечет о былых временах, о том, каким он маленьким милым ребенком был. Очнись, женщина, сейчас все по-другому, теперь перед тобой мрачное, осунувшееся существо, и ты невероятно начинаешь раздражать его. У Майки гудит и болит голова, в глаза будто насыпали песка. Он не помнит, сколько спал эти две недели, и не помнит, спал ли вообще. — …А Махиру, получается, ваша подружка? Бедная девочка. Я слышала, у нее очень неблагополучная семья, и мать ее бросила, и с отцом что-то случилось. Вечно такая понурая ходила, зажатая, будто спрятаться от кого-то пытается, даже не улыбалась никому. А таким девочкам, как она, пойдет улыбка. Вот тебе бы понравилось, если бы тебе улыбнулась красивая девочка? «Мне бы понравилось всадить тебе пулю в лоб, чтобы болтала как можно меньше, прошло всего лишь пять минут, а я уже натурально заебался от одного твоего монолога. Будь добра, захлопни пасть и никогда не заговаривай со мной». — Можно мне пропуск, — Майки усиленно топит нарастающую злость в самом себе, и со скрипом, буквально выдавливает из себя последнее слово, — пожалуйста. — Да-да, сейчас-сейчас. Администратор что-то печатает в экселе, видимо, вносит имя Майки в список посетивших. Потом распечатывает пропуск — как только короткая процедура оказывается совершена, Майки стремится поскорее ретироваться. На него подозрительно косится охрана, но женщина говорит, что знает этого парня. Можно сказать, с детства. Ага, конечно, знает она. Ладно, в принципе, все остальное не так важно. Майки радуется тому, что Махиру лежит не в той же палате, что и Сакурако, иначе это была бы та еще шутка вселенной. Ха-ха, it's a joke, Mikey, вся твоя жизнь — одна сплошная шутка. Зайти в палату было еще тяжелее, чем просто встать с дивана. Жаль только, что никто не поймет его героизма — все привыкли видеть Майки сильным, все привыкли видеть в Майки защитника, и он, впрочем, не против; как-то так его воспитали, что защита ближних, друзей и семьи у него — на первом месте, и Майки уже даже не может сказать, когда именно началось расточительство его силы понапрасну. Могла бы сказать, кстати, Махиру. У Махиру был странный дар, и он не знает, связано ли это с ее существованием в реальностях, или это нечто врожденное, но она всегда могла увидеть момент, когда ему нужно остановиться. Остановиться, выдохнуть, на секунду взять паузу. Она знала, когда нужно нажать на кнопку «выкл» и, вероятно, знала причины, даже если они прятались в других людях в его окружении. Иногда Майки тоже становится страшно, иногда ему тоже хочется плакать. Да-да. Ему страшно и ему хочется плакать вот прямо сейчас. Махиру лежит, тихо пищит аппарат ИВЛ. У нее перебинтована голова — Эма говорит, повязки меняют каждые три дня — и вся она бледная-бледная, хотя и лицо у нее умиротворенное. Волосы спутались и где-то слиплись от крови, врачам пришлось сбрить часть с макушки, чтобы нормально зашить рану. Эма рассказала плохую новость, когда говорила с врачом после операции: возможно, из-за сильной травмы у Махиру будет амнезия. Она все забудет. Все-все. Забудет прошлое, реальности, Тосву и Майки. Самое страшное — не смерть, и даже не бессмертие, самое страшное для Майки — потерять человека, когда вы находитесь невообразимо близко, и он Махиру теряет. Не нужно было ее слушать тогда, не нужно было слушать Кисаки. Кисаки, в общем-то, ничего хорошего не сделал, хотя клялся и божился, что будет полезным. Прямо сейчас Майки окончательно и бесповоротно решает, что больше никогда не будет прислушиваться к чужим советам. Он будет отдавать приказы сам. Махиру будто опутана трубками, от ее вены идет одна к капельнице. На тумбочке, совсем рядом, стоит ваза с увядшими белыми лилиями — видимо, Эма всегда их приносит. От одного взгляда на белые лилии Майки становится жутко до одури, эти уебские белые лилии режут глаз и слишком сильно отпечатываются в сознании, почему, блин, именно белые лилии, если есть миллион других цветов. Майки не отдает себе отчет, но первым делом он идет к этой тумбе, забирает вазу с лилиями, засохшие цветы выкидывает в урну. Часть воды он выливает в раковину, и только тогда он обнаруживает, что усиленно трет мочалкой и без того чистое стекло — но ему показалось, что цветы буквально гнили. С них стекал сок, засуженные листы прилипли к стенкам вазы, Майки все пытался отодрать грязь, которой, на самом деле, не было. Ему хватило ума не поднимать взгляда на зеркало. Истина в зеркалах, помнишь, Майки? Что же скрывается по ту сторону помимо вины за смерть близкого человека? Идеально чистую вазу он ставит обратно на тумбу. Он пододвигает кресло к кровати, садится в него — и не знает, что делать теперь. Что делала обычно Эма, когда приходила? У нее хорошо получалось ухаживать за больными, но Майки в этом не профи. Юзуха, когда приходила, начинала свой монолог — Эма не рассказывала, о чем именно она говорила, да и слышала она так, кроем уха — но Майки рассказывать нечего. Да и, честно говоря, он бы послушал _саму_ Махиру, разговоры без отдачи — не его стихия; Майки не хочет выговариваться, ему это не нужно. Вот так тупо глазеть на нее он тоже не хочет. Махиру бы это не понравилось. В итоге он почти сразу встает. Открывает окно — в комнату врывается легкий летний ветер. Майки спускается вниз, покупает себе кофе и уносит пару журналов, возвращается обратно. Листает картинки, но ничего интересного не находит. Включает телек в палате. В больнице показывают только пару федеральных каналов, Майки бесцельно нажимает на две существующие кнопки. Первую, вторую. Первую, вторую. Первую. Вторую. Первую. Вторую. Первую. Вторую. Первую. Вторую. Телевизионные помехи. «К новостям этого дня…» Майки выключает телевизор, а хотелось бы его разъебать. Как и разъебать все, что его окружает. И желательно себя. Аутоагрессия обуславливается тем, что она перенаправляется с внешнего объекта на себя. Майки никогда не причинит вреда близким, зато себе — вполне. Пиздец какой-то. Ему так плохо, просто сил нет, а еще клонит в сон, хочется лечь прямо тут, на кафеле, и сдохнуть, желательно. Может быть, сдохнуть рядом с Махиру не так плохо, но ей определенно не понравится увидеть труп рядом с собой. Майки, кстати, действительно боится, что она его не вспомнит. Откроет глаза, похлопает ресницами, и скажет так бесцветно: «Ну и кто ты?», и тогда весь мир Манджиро Сано рухнет к чертовой матери. Единственная ниточка, связывавшая его с реальностью, разорвется. И тогда уже будет все равно. Как следствие — он боится момента, когда Махиру очнется. И при этом — ждет с нетерпением. Майки допивает кофе, ставит стаканчик на тумбу. Он поднимается с кресла, наклоняется к Махиру близко-близко, вглядывается в ее лицо. Ресницы даже не дрожат. Майки садится на край кушетки, неизвестно зачем щелкает перед носом Махиру пальцами. Раз, два, три. Он все надеется, что этого нет. Что это не по-настоящему. — Что же ты сделала, — ну вот, он все-таки начинает разговаривать сам с собой, — и зачем же ты это сделала? Она, кажется, звонила ему. По времени — перед тем, как прыгнуть. Хотела предупредить, что это часть плана? Молодец, Махиру, лучше не придумаешь. Майки бы сам примчался к этой треклятой галерее и сам бы стащил тебя с этой крыши. Не успел бы, конечно, но если бы он умел перемещаться в пространстве!.. И нет, Майки не какой-нибудь наивный мальчишка с желанием спасти всех и каждого — он понимает, что в современной Тосве, в теневой Тосве, черт возьми, без риска никак. Махиру сама предложила стать шпионом Поднебесья, Майки прекрасно понимал риски и прекрасно понимал, что велик шанс ее смерти. Или ранения, как минимум. Но дело в том, что Коко, находившийся там, четко отрапортовал — она сделала это нарочно. Ей ничего не угрожало. Томиться в ожидании всегда мучительно, а еще мучительно существовать. Жизнь — одна сплошная мука; Майки чувствует, будто он варится заживо, сидя здесь, от жары его клонит в сон, аппарат ИВЛ мерно пищит под ухом. Все типично и стабильно, и Махиру стабильна, и ничего плохого не предвидится, он просто пришел ее проведать. Просто. Пришел. Проведать. Майки опускает голову на кушетку, рядом с ее рукой. Он всего лишь на минутку закроет глаза. Всего лишь на пару секунд. — уВиДиМсЯ в друГоМ мИрЕ, мАйКи? Майки снится Махиру, она стоит на крыше поезда, поезд несется куда-то далеко-далеко от Майки, Махиру машет ему рукой и улыбается улыбается улыбается улыбается бесконечно улыбается из ее широкой улыбке течет кровь у нее окровавлены зубы или зубов вообще нет они посыпались изо рта как сыплются ее волосы как вытекают глаза как расслаивается кожа лоскутом за лоскутом дерма гиподерма и прочее прочее прочее лоскуты мяса развеваются по ветру как флаги ТОСВЫ и И. Майки обнаруживает, что на внутренней стороне ее кожи нарисован знак Токийской Свастики. — Майки? Эй, Майки, проснись. Майки резко распахивает глаза и готовится схватить оппонента — ударить в горло, нависнуть сверху, сомкнуть пальцы, душить-душить-душить, подошвой ботинка наступить ему на руку, сломав запястье — Майки знает, на какую кость следует надавить — другой раскрошить ему ребра. Майки знает, как ломать кости, как раскрошить всю человечность, как разрезать плоть так, чтобы крови стекало меньше, как расчленять человека. Майки никому не признавался в этом, но это оказалось даже просто: когда они убирали Тайджу, ощущение было, будто он играет в конструктор. Тайджу — тот самый робот, которому можно поменять запчасти, и которого можно разобрать, когда надоест играть. Страшно представить, что все люди на самом деле такие же. Ну… Что их можно разобрать _также_. Это аморально. Бесчеловечно. Ужасно. Но они мешают. Люди избавляются от того, что им мешает. Майки мешают люди. Майки мешает Поднебесье. Майки мешает Эма, которая зачем-то пришла в палату, хотя говорила, что придет вечером, Майки мешают снова появившиеся цветы в вазе, и снова эти уебские белые лилии, Майки мешает этот сладковатый цветочный запах и боль в шее и в спине от того, что он так долго просидел, сгорбившись. Майки тяжело выпрямляется, разминает плечо. Бросает взгляд за окно. Что, уже темно? — Ого, ты, видимо, весь день здесь проспал, — Эма смеется, поправляет Махиру подушку, на которой она лежит. — Выспался хоть? — Мне опять снятся кошмары. — Это все из-за твоего образа жизни. Питайся хотя бы нормально, ты совершенно себя запустил. Что будет, когда я уйду? Эма его отчитывает, но Майки даже не злится. Скорее, ему привычно. Если Эма отчитывает его, значит, все хорошо. Значит, между ними все как прежде — хотя она его уже может начать бояться. Майки улыбается совершенно невесело. Эма улавливает его настроение. — Через пять минут закрывается больница. Пойдем домой, Майки. «Да, Майки, пойдем домой». Но что, если его дом находится здесь? … Это очень странно, на самом деле. Привязываться к человеку — странно. Одно дело, когда тебе говорит человек-около-друг, что, вот, есть девчонка, с которой вы познакомились относительно недавно, и в будущем вы не то пара, не то еще кто, но определенно точно понятно, что она ОЧЕНЬ важный для тебя человек. Появилась снихуя, как снег на голову, и при этом стала роднее кого угодно. Слилась. Въелась под кожу. Манджиро Сано теперь будто не существует, потому что его, оказывается, видят насквозь. Читают, как открытую книгу — и в какой-то степени это даже подкупает. Всем хочется, чтобы их поняли. Махиру сама так сказала. Сама ответила на немой вопрос Майки: «Зачем?» Но почему именно он? За что ему это счастье — быть понятым? И разве он его достоин? Майки странно. Майки умеет только отдавать, и за детскими, инфантильными капризами скрывать свою суть. Лучше, если тебя не воспринимают всерьез сначала, чтобы потом нанести ответный удар в конце. Чтобы взглянуть в глаза и спросить: «Ну и, у кого из нас теперь контроль?» Контроль. Что-то, что Майки потерял. Майки не понимает, почему, ПОЧЕМУ в некоторых ситуациях он не может контролировать, зато Махиру будто прекрасно понимала это вместо него. Это как игра в хорошего копа и плохого. Периодически они забирают друг у друга штурвал. Иногда Майки не может рассказать многого — ни своей семье, то есть ни дедушке, ни Эме, ни своем друзьям, ни своим товарищам. Например, он не может рассказать, что периодически слышит голоса в голове — они звучат так, на фоне, как работающий телек, но постоянно раздражают. Майки не может рассказать, что иногда встает перед выбором: нанести увечье кому-то, или себе. О, себя он бы хотел отпиздить просто до полусмерти, но не может, поэтому он постоянно ищет драк, но он сильнее любого в этом городе, его никто не может отмудохать знатно, так, чтобы до потери пульса. Поэтому иногда Майки срывается. Срывается на других — например, на Кисаки, когда разбил ему еблет вместе с очками. Хорошо еще, что глаза не сильно пострадали — не ослеп. Или когда разорвал рот Санзу. Та же история. От него все страдают, и при этом находят в нем какое-то успокоение. Следуют за ним, потому что он, типа, сила, за силой всегда приятно идти, ты начинаешь чувствовать себя так, будто стоишь у начала какой-то эпохи. Майки тоже чувствовал это, когда таскался за Шиничиро и мечтал об эпохе гопников. Мечты разбились о реальность. Гопник равно хулиган равно дерьмовое будущее равно теневой преступный мир. Все так и оказалось. Жаль, в детстве все воспринималось по-другому — и не сказать ведь, что его не предупреждали. Махиру ведь предупреждала. От существования Махиру так странно, ведь это, по сути, абсолютно чужой человек. Ну да, стали близки в прошлой реальности, но сейчас все по новой, и Майки не обязан ни носиться с ней, ни даже просто разговаривать, и вообще, то, что было — ничего не значит. Но. Но. Одно дело — спасти незнакомую грустную девочку, другое — по-настоящему узнать ее. Майки понять не может, что это, но он чувствует — Махиру нужна. Не было еще в мире такого человека, способного понять его, не было в мире человека, с которым можно было бы ощутить _духовное_ родство. Это совершенно другое, это не дружба и при этом не мутки, это что-то выше, чем влюбленность, это что-то сокровенное, совершенно личное — потому что Майки понимает ее так же, как и она его. Иногда ему кажется, что он просто смотрится в зеркало, а они меняются местами. Вся тьма из Махиру уходит, будто эту тьму забирает сам Майки, и при этом Махиру же может поделиться своим же светом так же, как когда-то делился с ней Майки. Взаимовыгодный обмен. Кажется, это называется «поддержкой». И от этой поддержки не хочется спрятаться, от нее не болезненно, после нее ты не думаешь о том, как бы лучше умереть — от нее становится спокойнее. От существования Махиру рядом становится спокойнее, и Майки привыкает. Точнее, не так. Уже привык. Если красная нить судьбы существует, то это — она и есть. И похуй, если честно, на всякие законы Вселенной, на прыжки во времени, Майки даже может пережить то, что в конце концов останется один. Майки переживет предательство, Майки будет похуй, если его силу используют, и Майки будет все равно, если используют его самого, Майки переживет все. Только, Махиру, пожалуйста, не бросай его. … Эма прощается со всеми медсестрами, в том числе и с бесячей администраторшей, и они выходят из больницы вместе. Майки про себя удивляется, почему Эму не встречает Кен, но решает не поднимать и без того шаткую тему. Их дружба начинает рушиться, говорить об этом — как сыпать соль на рану, и к подобному разговору Майки пока не готов. Они проходят совсем-совсем немного, Эма начинает разговор первой — непринужденно, как обычно, Майки честно пытается ее слушать, но теряет нить разговора почти сразу, как только они доходят до его байка. Майки вдруг останавливается, и _что-то_ подсказывает ему обернуться. Он разворачивается резко, настолько, что Эма замолкает, удивленно наклонив голову в бок. Майки скользит взглядом по улицам. Нет, не здесь. Нужно смотреть выше. Палата Махиру — иронично — также находилась на третьем этаже. Майки вглядывается в темные окна здания — света в них почти нет, только некоторых комнатах-приемных или в комнатах для персонала, видимо. Вся больница будто замолкает, погрузившись в сон, пока это возможно — но что-то было не так. Свет в коридоре на этаже Махиру мигает. Во вспышке, которая длилась всего секунду, Майки узнает силуэт. — Эма, иди домой. — Что? — Эма пораженно на него глядит, но Майки уже направляется обратно. — Майки, ты сдурел? Куда ты идешь? Зачем тебе снова туда? Майки не объясняет, на это нет времени. Ему, конечно, может показаться. Воспаленное сознание кричит в агонии, в его голове что-то скребется, пульсирует, готовое взорваться, Майки, объективно, не самый лучший рассказчик этой истории, но он уже давно смог понять одну простую истину: лучше перепроверить, чем потом жалеть о несделанном. Майки обходит здание больницы по дуге — через главный вход не пробраться, поэтому он ищет черный или же пожарную лестницу. Вторую он, кстати, находит почти сразу. — Майки, я с тобой, — Майки слышит голос сестры. Она все еще идет за ним. — Нет, тебе нельзя, это может быть опасно, — фраза обыденная, будто заученная, хотя, почему «будто»? Учитывая, что идет арка Изаны, для Эмы может быть сейчас буквально ВСЕ опасным. — Опасно вот так вот проникать в больницу ночью в полном одиночестве, а со мной будет не опасно, я помогу, — Эма уперто следует за ним — поправляет юбку и подпрыгивает, чтобы зацепиться за лестницу и подтянуться, — тем более, пока ты меня игнорировал, я на всякий случай написала Дракену. Скоро он приедет вместе с остальными. Дерьмово. Лучше бы он действительно разобрался с этим один, толпа из Тосвы поднимет только лишнего шума. Ничего не поделаешь, Эма уже написала. — Смотри, не свались. — Я, по-твоему, Сано, или кто вообще? Ладно, справедливости ради, Эма — его сестра. Тот, кто полагает, что она беспомощная девочка-припевочка, полный придурок. Она не такая уж и безобидная. Окно третьего этажа оказалось закрытым, поэтому пришлось лезть на четвертый. Там как раз была открыта форточка на проветривание, стоило всего лишь дотянуться рукой до ручки, и Майки открывает его нараспашку. Залезает сам, и только потом помогает залезть Эме. Ночная больница — вполне себе жуткое место: слабый свет ламп, отсутствие людей и полная тишина. Длинные коридоры похожи на те самые, из хорроров, в которых героев обычно утаскивает злая сила. В реальной жизни нет такой силы, но Майки думает, что пистолет бы определенно точно здесь пригодился. Им нужно на третий, и Эма ведет его окольными путями, избегая развешенных камер. В голове у Майки пульсирует, он все прокручивает в голове образ, который видел. Убить Махиру хочет только один человек. Они останавливаются напротив знакомой палаты, Эма упирает руки в боки, не зная, что конкретно нашло на Майки. Она думает, что ему не о чем волноваться. Он дергает за ручку. Дверь не открывается. Майки дергает еще раз. И еще. И еще. В последний раз — с особенной силой. — Такого быть не должно, — Эма хмурится, становится видно, как она напрягается, — медсестры не закрывают пациентов на ночь, с ними же может… — … что-то случится, — заканчивает за нее Майки и наклоняется, чтобы заглянуть в замочную скважину. — Дверь закрыта изнутри, Эма, и ключ оставлен. Это точно не медсестры. Кто-то в комнате. — Зови охрану, — говорит Майки. — Срочно. У Эмы растерянное выражение лица, но брата она слушается безоговорочно. Она разворачивается, пулей улетая к концу коридору. Майки даже не слышит ее шагов. Ничего не слышит. Кошмары превращаются в явь, реальность перестает существовать, и мир оказывается где-то далеко-далеко. Майки перестает различать настоящее и вымышленное. Пульс стучит в висках, бьет барабанами, и кажется, что такой гулкий звук бывает только при жертвоприношении. У Майки учащается дыхание — ему будто бы не хватает кислорода, и при этом он понимает, что не сильно-то и нуждается в нем. Чувство — такое же, как и две недели назад, когда он узнал, что произошло. Чувство это — навязчивое, разъедающие, оно какое-то первородное, Майки кажется, что оно исходит откуда-то из глубин, из самой его сути, и это — все то темное, что он когда-то подавлял. «Ну давай, Майки, выпусти пар, ты так сильно настрадался за все это время. Сейчас как раз никого нет, а дверь выломать нужно. Агрессия на неодушевленный предмет все-таки лучше, чем на близкого человека, а ты в данной ситуации еще и благое дело сделаешь. Как думаешь, что ты там увидишь, когда откроешь дверь?» Майки со всей силой разворачивается, чтобы сделать удар ногой. Еще. И еще раз. Дверь, кажется, подозрительно скрипит, но не поддается. «Ты выломаешь дверь, и увидишь ее, подвешенную на больничных простынях к потолку. Рядом не будет стула, потому что ее задушили подушкой, так, чтобы не оставить следов, ведь в этом смысл преступления, но этот кто-то специально заморчится, чтобы поиздеваться над тобой. Поэтому она будет в ПОДВЕШЕННОМ состоянии, как и ты последние недели две, и когда ты увидишь ее, мертвую, без всякой надежды на скорое выздоровление, что-то в тебе сломается окончательно. Я чувствую, потому что я — часть тебя, я не хочу умирать, и я предлагаю тебе помощь». — Заткнись, — шипит Майки, методично, из раза в раз ударяя по двери. — Заткнись, заткнись, заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьЗАТКНИСЬЗАТКНИТЬЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬ «Я не хочу ничего слышать». «Я предлагаю тебе помощь, Майки, это подарок богов. Тебе даже не нужно ничего делать, я все сделаю сам. Просто отдай мне контроль, просто поддайся мне, и все будет в порядке. Ну же, тебе что, не понравилось, что было в прошлый раз? И в позапрошлый? Я тебя умоляю, Кисаки до сих пор жив исключительно потому, что Махиру вмешалась, а ты и послушал ее, глупенький. Вот, к чему это привело — тебе нужно было слушать _меня_, а не какую-то девчонку, возомнившую себя неизвестно кем, тебе надо было ебнуть Хаджиме на месте, ровно в тот момент, как он пришел к тебе на ковер. Нет, конечно, отпиздить до полусмерти — тоже вариант; страдания заключаются в жизни и в постоянной, разъедающей боли. Мне понравилось, как хрустели его кости, а тебе? Ах, ну да, я совсем забыл. Ты не помнишь. Ты не помнишь ничего, когда я выхожу. Но это нормально, ведь для этого и существую я. Когда ты не справляешься, я прихожу на помощь. Когда тебе тошно или грустно, я прихожу на помощь. Когда тебе страшно, я все равно рядом. Я всегда, я всегда рядом с тобой, и очень жаль, что ты забыл о том, как я появился. Но ничего, Майки, это ничего. Это естественно. Не думай об этом. Ты сейчас, верно, не справляешься, да? Просто уступи мне место. Я все сделаю сам. Я спасу ее, я _смогу_ спасти ее, все будет находиться у меня под контролем. Я решу все твои проблемы, я подниму с колен Тосву, я исполню твою мечту. Твоим близким ничего не будет угрожать. Просто дай мне выйти.» Майки останавливается, он тяжело дышит. Ему кажется, что он медленно погружается в трясину. Майки смотрит вниз — пола нет, его ноги по колено утопают в чернильной вязкой слякоти. Его руки тоже в чернилах, примерно по локоть, черная жидкость оплетает его горло пальцами-когтями, становится объемной, реальной, будто кто-то действительно хватает его за горло.

«ВЫПУСТИ МЕНЯ»

Чернила везде: в носу, во рту, в глазах, в ушах, Майки теряет опору и сгибается пополам. Ему кажется, что черное бесформенное нечто обхватывает его за спину и тянет, тянет, тянет, тянет, тянет, от чернил он задыхается, ему не хватает воздуха, он тонет, он тонет, он действительно тонет и захлебывается . . . Во тьме.

***

Манджиро Сано засыпает. Просыпается Майки. Но не тот Майки, которого мы привыкли видеть. Давайте честно: Манджиро Сано никто по-настоящему не знал, он погребен за множеством психологических травм и остался где-то в детстве. Наверное, окончательно он исчез после похорон своей матери, но этого никто не знает. Множество личностей под кодовым названием «Майки», тысяча и один человек. Сам Манджиро когда-то придумал термин «Черный Импульс», а потом взял себе прозвище, и он до сих пор не понимает, как и кого именно нужно звать. _Этот_ Майки, которого мы не привыкли видеть, вдруг замирает. Потом выпрямляется. Медленно, словно проверяет, как работает тело. На самом деле, мы его раньше уже видели. Это тот самый Майки, который расчленял с Харучие тело Тайджу. Который избил Кисаки и чуть не повредил ему глаза. Который разорвал рот Санзу. Который-который-который-который и бесконечно «который», тот самый Майки, который и сделал из Тосвы преступную группировку. Майки, который все еще носит имя Манджиро Сано, который все еще находится в его теле, глубоко вдыхает носом. Он очень, очень спокоен, но сосредоточенные на добыче хищники — самые опасные. Новый удар. Ручка двери ломается к чертям. За долю секунды Майки выбивает дверь. Вся сила, которую он подавлял вместе со своей тьмой, выплеснулась наружу. Майки смотрит, оглядывает комнату. Взгляд его тяжелеет. А это еще что за хрен. А. Кажется, его зовут Ханма Шуджи. Он сидит в том самом кресле, в котором сидел и сам Майки сегодня днем. Ханма барабанит пальцами одной руки по подлокотнику, другой подбирает подбородок. Вид у него не очень; кажется, будто он нарвался на драку, и вышел не слишком-то целым. На скуле виднеется бардовый развод, висок у него рассечен. В крови перепачканы растрепанные волосы, капилляры в глазах лопнули, и они кажутся красными в свете ночных фонарей. Он трясет ногой. Отчего-то нервничает. Поздно нервничать, ублюдина, ты сам нарвался на дьявола, вот и пожинай плоды собственной глупости. — О, какие люди. А я думал, ты уже не придешь. Майки скользит взглядом по Махиру. С ней на первый взгляд все в порядке. Она не в сознании. [Этот Майки не помнит, что мешок с лекарством сегодня днем был не полным. Так почему же сейчас он полон жидкости?] Майки, честно говоря, вообще плевать, что произойдет. Этот Майки руководствуется только своими инстинктами — хищник говорит, говорит, вторит, шипит, шепчет, воет: убей, убей, убей. То, что так долго подавлялось, вылезло наружу совершенно не гуманным методом; оно голодно и хочет есть, есть, есть, Майки делает шаг, разминает пальцы, готовый разорвать чужую глотку, но останавливается. Ханма направляет на него пистолет. Щелкает предохранитель. — Ну-ну, Майки. Давай не сегодня: я слишком устал для драк. Вгрызается, вырывает, потрошит, разрывает и рыдает: убей, убей, убей УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ. Я так голоден, как же я голоден. Вот что бывает, когда игнорируешь тревожные звоночки и вовремя не идешь к психотерапевту. Случаются триггеры. Все настолько запущено, что Манджиро не понимает, где его настоящая личность. Кости будто мешают в блендере, из его тела будто делают фарш, кости становятся трухой и пылью, Майки перестает существовать вовсе. Нет ничего светлого и нет ничего хорошего, есть только тьма, чернильное, черное, темное ничто. Самое мерзкое, что в нем есть, самое болезненное, самое нездоровое — то самое, что когда-то пыталось убить Махиру. — Даже не спросишь, что я сделал? — Ханма усмехается, его окровавленный рот неприятно кривится. У него разбиты губы, вместо них — красная полоска; самая настоящая маска Джокера. — Оу. Точно. Я смотрю, тебе немного нехорошо, да? Майки будто немного трясет, он покачивается — назад, вперед, назад, вперед. Он ловит деперсонализацию. Теперь даже от второй личности ничего не остается: все движения кажутся механическими, Майки не человек, а кукла, робот, марионетка. Стоит подергать за ниточки, нажать нужную кнопку — и он все сделает. Нет, не сделает. Кнопка «вкл» и «выкл». Переключение двух личностей. Черный Импульс знает, что делать в стрессовой ситуации, Черный Импульс — защитный механизм, появившийся исключительно благодаря Майки. Когда у детей начинаются проблемы с общением, они придумывают себе воображаемых друзей. Когда они вырастают, воображаемые друзья становятся их новыми личностями. «Вкл» и «выкл». «Выключи меня, умоляю». — Это нормально. В данной реальности так точно, — Ханма вздыхает почти артистично, закатывает глаза, его рука сгибается в локте. Майки просчитывает варианты. Нужно как можно ближе оказаться к нему и выбить пистолет из рук. Сломать руку. Услышать, как хрустят чужие кости. — В общем, ладно, я сам расскажу. Махиру сдохла от передоза наркотиками в первой реальности. Глупая, совершенно несуразная смерть — знаешь, как умирают люди от передоза? Зачастую они захлебывается в собственной рвоте или в крови, когда организм не выдерживает. Это страшно и мерзко, но ничего не поделаешь. Я поменял лекарство из капельницы на морфин, а в дополнение к некоторым другим препаратам одна капля может привести к летальному исходу. Думаю, у нее есть минут десять — если ты, конечно, не попробуешь прямо сейчас ее спасти. Но ты, я смотрю, не сильно-то и хочешь. — Ты много болтаешь. Раздражаешь своей болтовней. — Оу, хочешь вырвать мне язык? Наша милая собачка собирается залаять. Гав, Майки. Скажи, Махиру уже достаточно тебя выдрессировала? Ханма вдруг спускает курок. И ничего не происходит. — Русская рулетка не интересна, если в нее играть в одиночестве, Майки, — Ханма хохочет: совершенно бесцветно, как самый настоящий душевнобольной. — Как хорошо, что ты пришел! Мне было так скучно тут сидеть одному. Майки водит плечом. Ему все равно, что за сумасшедшую игру затеял Ханма; этому Майки все равно на мироустройство, и к Махиру он особо теплых чувств не питает. Этому Майки чуждо все светлое и радостное, задача этого Майки — справляться с тем, с чем не справляется Манджиро. Исполнение мечты — вполне себе хорошая цель, только у него способы немного радикальные. Ха, почти смешно. Встретились два радикалиста в одной палате, и прямо сейчас Ханма направляет дуло себе в висок. Это отличный шанс вцепиться ему в горло и вырвать гланды — но Майки медлит. Майки вдруг становится интересно, чем это все закончится: это как читатель хорошую книгу или кривой, но захватывающий сюжетом фанфик. Успеет ли Эма прибежать с охраной? Успеют ли врачи откачать Махиру? Сможет ли Манджиро вновь вернуть себе контроль? В какой момент Ханма выстрелит? И в кого он выстрелит? — Не подумай, что я такой добрый и рассказываю тебе происходящее по доброте душевной. Дело в другом. Майки молчит. Он делает шаг. Игра становится интересней, если поменять некоторые составляющие: с каждым псевдо-выстрелом он станет на шаг ближе к Шуджи, чтобы выпотрошить его, и когда у него останется только одна пуля — для себя — у Ханмы все равно не будет выбора. Как ему умереть, будет решать сам Майки, потому что Майки король этого мира, самопровозглашенный бог, которого вознесли его же друзья детства. Боже милостивый, спаси меня от наказания, да вознесется имя твое, аминь. Имя Майки уже вознеслось, его лик на одном уровне со святыми, и вот-вот он станет личной иконой для конченных мразей, зацикленных на одном человеке. Фиксация, но только не на персонаже, а на реальном человеке. И раз Майки — Бог, он будет сам решать, кому умереть, а кому жить. Слышится щелчок. Пули снова нет. Ханма вновь направляет ствол на него. — Так что же хочет наш уличный король бродячих псин? — Я хочу размазать твою бошку по этому кафелю, а остатки сбросить уличным зверям. Ты знаешь, голодное животное не оставит ничего от своей добычи. — Интересное заявление. Щелчок. Майки даже не моргает. Ханма вновь направляет дуло себе в висок. — Ничего не хочешь спросить у меня? Вдруг мне придется пустить себе пулю в лоб, а ты так и не узнаешь о том, почему я так зациклен на первой реальности. — Мне это не нужно. — Между прочим, это напрямую связано с _твоим_ существованием. И сейчас я, кстати, говорю не о Манджиро Сано. В темных глазах Майки мелькает что-то похожее на интерес. Он наклоняет голову в бок. Смотрит внимательно за каждым чужим действием — а Ханма слишком расслаблен, слишком беспечен, слишком _слишком_, и это настораживает. Особенно первое время. Потом начинаешь понимать — он почти в отчаянии. Так что же случилось? — Помнишь, как ты впервые появился? — Кое-кому было грустно от того, что его силы пугаются в песочнице, и он придумал себе воображаемого друга. — Ах, какая грустная история! С нашим малышом Манджиро никто не хотел дружить. — Я тебе разорву рот и сломаю челюсть так, что ты не сможешь дышать. — Ладно-ладно, полно тебе, Майки. Я всего лишь шучу. Пули, кстати, осталось всего три. Кульминация уже близко. Щелчок. Снова ничего. — Ну вот и все. Теперь либо ты, либо я. Майки делает шаг. Он оказывается слишком близко, и он протягивает руку, хватает Ханму за ворот футболки. Хватка его крепкая, сила бурлит и клокочет где-то внутри, в горле пересохло от жажды. Под ребрами ощущение, будто взрывается вулкан — горячо-горячо, первородная ненависть на род людской требует высвобождения. — А помнишь ли ты, когда понял, что являешься отдельной личностью от Майки? — Окончательно я это понял, когда помер глава Драконов. — Нет, это было раньше, намного раньше. Скажи, когда именно это произошло? Майки задумывается. У них с Манджиро разные воспоминания, но зато каждый остро ощущает эмоции друг друга. Майки вдруг вспоминает _тот случай_ в чужом доме — кажется, это был дом Махиру. Майки поразила ненависть ее отца, Майки до сих пор помнит, с какой злобой он разбивал ее картины, Майки помнит эту картину, потому что она застыла в мозгу фотокарточками на полароиде. Вспышка — Майки видит его раскрасневшееся, перекошенное лицо. Майки триггернуло, потому что когда-то он видел невообразимую, просто дикую злость его старшего братца-примера-для-подражания… И, кажется, Майки тогда стало страшно. Одна картина. Одна картина с посторонним человеком, незнакомым, отец Махиру его даже не знает, они никогда не общались и не виделись, но этого хватило, чтобы окончательно разбудить Черный Импульс. — Махиру думает, что способна что-то поменять в этой реальности, но на самом деле она — триггер, от которого страдают все окружающие, — продолжает Ханма. — Триггер, которого не должно было существовать. В первой реальности среди Тосвы нет никакой Махиру Фуруде, есть только Ханагаки Такемичи с его праведным желанием спасти всех и вся. — А ты, значит, выступаешь противоположной стороной? Если есть человек, готовый спасти всех, обязательно найдется человек, готовый всех убить. — Я просто пытаюсь восстановить прежний порядок. — К чему тебе порядок? Хаос — твоя стихия. — Минус на минус дает положительное число, Майки. И наоборот. Ханма косит взгляд на Махиру — и Майки скалится. — О. Значит, это, своего рода, естественный отбор? Или ты, или она. — Что-то вроде того. — Спешу разочаровать: естественный отбор проходят те, кто сумел приспособиться. Или заручиться поддержкой сильной стороны. Я не питаю к Фуруде никаких чувств, но должен признать, что она слишком сильно въелась под кожу некоторым личностям, пока ты с упоением разрушал любые связи, которые у тебя были. Дай угадаю: после провала с Кисаки решил переметнуться на сторону Поднебесья, но и там она тебя обыграла, да? Смотрю, с Курокавой у тебя состоялся не очень хороший разговор, и в расстроенных чувствах ты прибегнул к последнему, что у тебя осталось. — Если умирать, так с песней! Слушаешь Rolling Stones? Хочу, чтобы они играли у меня на похоронах. — С радостью послушаю твои агонистические крики. — В одном ты не прав, Майки. Главный злодей этой истории — не я. Хотя я очень бы хотел им быть. Мне кажется, у меня хорошо получается злобный смех. И он смеется — так показушно, смех явно натянутый. Дешевая игра дешевого актера. Ханма упирает дуло пистолета Майки в лоб, улыбается широко-широко. — Главный злодей, дорогой Майки — это ты. Персонаж, которого сначала представляли, как доброго и хорошего, а потом резко слили в последней арке. Тот самый персонаж, который настолько заебался от жизни, что перешел на темную сторону. Между прочим, хороший ход, вполне себе интересный. — Это должно было меня как-то задеть? — Это должно заставить тебя задуматься. Для каждого главного злодея найдется свой главный герой. Сначала им должен был стать Ханагаки Такемичи, но до него был еще один, он сгнил настолько, что тоже превратился в злодея. Знаешь, у таких персонажей есть тонкая грань, которую перейдешь — и все, пути обратно не будет. Все похеришь, абсолютно все. Вот он как раз и перешел, и ты прекрасно знаешь, кто это. Потом был Такемичи, но он тоже проебался со своим комплексом Бога и безграничным альтруизмом. Публика не хочет счастливого конца, публика хочет знать, что все жертвы истории были не напрасны. Для чего подох Тайджу? Почему помер Сендо, если он почти не появлялся в истории? Если исключить Ханагаки, тебя и меня — кто еще подходит на почетное место героя? Они одновременно поворачивают головы в стороны. Аппарат ИВЛ начинает сбоить. — Вот только есть одна проблемка, Майки: Махиру не должно было существовать в этой истории. — Как это связано? — Главный герои, Майки, избавляются от главных злодеев. Это сейчас Махиру в тебе души не чает, но в какой-то момент ей придется пустить тебе пулю в лоб. Она заскриптована так. И — жаль — сделает она это в тот момент, когда с ней будешь не ты, а бедняжка Манджиро. Он-то точно не сможет причинить ей вреда. — Допустим, я поверил в твои нелогичные бредни про главных героев. Ну и что дальше? — А дальше — либо ты, либо я. Ханма стреляет. … … … … … Слышится щелчок. Остался один выстрел. Одна пуля. ДЛЯ НЕГО. — Каждый из нас знает, что случится с главным злодеем в конце истории. Но что будет, если вместо злодея помрет главный герой? Ханма улыбается. — Жаль, не увижу этого зрелища! Расскажешь на том свете? Ханма направляет пистолет себе в рот. Выстрел. Кровь на стене, по ней стекают остатки человеческого мозга. В голове у Ханмы самая настоящая рваная дыра, ему вышибло пол черепной коробки. Его тело валится на кресло, кровь стекает по волосам, пачкает сиденье и кафельный пол; разрывается пиканьем аппарат ИВЛ и где-то совсем рядом слышатся шаги. Майки тупо смотрит на тело Ханмы. Небрежно отпускает его — отшвыривает, как половую тряпку. Он смотрит на Махиру. Первая его мысль — УБИТЬ. Задушить подушкой. Поставить на максимум катетер, чтобы морфин заменил кровь ее теле. Арматурой пробить ей голову, потому что Майки создан для того, чтобы защищать — даже если для этого используются радикальные меры. Убить, убить. Махиру определенно точно, ОБЯЗАТЕЛЬНО его убьет. Все это было ее планом. Махиру втерлась в доверие, а Манджиро был настолько счастлив, что влюбился в нее, как последний идиот. Блядская родственная душа, ха. Этой красной нитью Майки самолично опутает ее шею и будет душить, душить, душить, красной нитью он разрежет ее кожу, посмотрит, что скрывается на внутренней стороне. Правда ли, что там начерчены иероглифы? Эма рядом кричит. Она увидела труп Ханмы. Врачи проверяют катетер, Махиру реанимируют. Эма трясет его за плечи. Она кричит: — Майки, что с тобой? Майки, ответь мне что-нибудь! МАЙКИ ГДЕ ТЫ? Майки улыбается. Он смотрит на нее пьяно и весело. — Поздно его звать.

***

На следующий день Майки покидает дом Мансаку Сано. Еще через три дня Эма отправляет ему короткое сообщение: «Махиру очнулась». Майки читает это сообщение и самолично подавляет Манджиро Сано. Он улыбается. Майки думает: «Либо ты, либо я».