Раскол

Процесс внедрения паразита в организм человека. Как правило, заражение паразитом бывает двух видов: косвенное, через воду или пищу, или же прямое — когда паразит целенаправленно выбирает жертву и въедается ей под кожу. Помни об этом, Махиру. Как думаешь, какой я тип паразита? Телевизионные помехи. Синий экран смерти. На весь монитор — лишь одно слово:

Error

/Всем привет меня зовут Махиру Фуруде и я ненавижу ненавижу все что есть на этом свете я ненавижу время я ненавижу праздники я ненавижу жаркие дни я ненавижу рассветы и закаты я ненавижу людей я ненавижу нытиков и плакс я ненавижу слишком милых девочек я ненавижу слишком добрых я ненавижу свою мать я ненавижу своего отца я ненавижу Токио и ненавижу свою жизнь/ И себя. Система сбоит, все представляется дешевым программным кодом. Кто-то не особо думал, когда составлял его, и не особо продумывал дизайн персонажа — Махиру смотрит на свои руки, ей они кажутся пиксельными. У кого-то не хватило бюджета для нормальной рисовки. Шум от телека продолжается, Махиру промаргивается. Она сидит посреди белой комнаты на одном-единственном стуле, в белой комнате нет ни окон, ни дверей. Это — самый настоящий Эмпирей, не тот, который придумал Изана, а реальный, тот самый, куда стремятся все после смерти; это — та самая белая комната Карла Юнга. Махиру тогда спросила у Майки: «Майки, опиши тремя словами белую комнату, в которой ты очутился». Майки тогда сказал: одинокая, пустая и болезненная. Такой будет его смерть. Майки прошел этот тест, потому что Махиру попросила, но, давайте будем честны, никто не задавал таких вопросов самой Махиру. Все мы знаем Майки либо из глав, которые ведутся от его лица, либо из воспоминаний Фуруде. Но зачем Махиру задавать подобные вопросы самой себе? Но ничего страшного: наш дорогой автор сделает это за вас. Еще помните, что это теперь — моя история? — Махиру, скажи, какой твой любимый цвет? — У меня нет любимого цвета. — Как же так? Наш дорогой автор не удосужился наделить тебя самыми примитивными качествами второстепенного персонажа? Какая жалость. А животное ты какое? — Из нас двоих самое настоящее животное — ты. Яркий белоснежный свет мигает — и белая комната превращается в черную. Махиру кажется, что тьма везде, тьма окутывает ее плотным коконом, тьма под ногами, лижет лодыжки, тьма тянется к ней, утягивает в трясину, от этого шатается стул. Но Махиру спокойна, Махиру очень, очень спокойна, она сидит с прямой спиной и дышит размеренно — хотя, навряд ли то, что она делает, можно назвать дыханием. Сердце-то у нее не бьется. Махиру слышит гул. Махиру слышит шум. — Энтомология изучает насекомых, а кто у нас изучает бабочек? Самых красивых бабочек на свете, самых опасных. Каждая из них проходит через метаморфозы и настоящее перерождение, когда из куколки становится совершенным существом, и каждый взмах их крыльев способен поменять реальность кардинально. Ты знала, что бабочки своего рода тоже паразиты? Они жаждут крови. Они слетаются на кровь. Сегодня исполнится один долгий-долгий сон, который раньше она считала всего лишь кошмаром, но до сих пор не могла предугадать. Каждый, кто говорил с ней, больше никогда не сможет стать другом в классическом понимании. Перед Махиру — старый телек, больше походящий на маленькую коробку, телек сбоит, заходится черно-белыми помехами, пока Махиру усиленно делает вид, что все так и должно быть. Человек ничто против Вселенной, но Махиру сама начала эту игру. Махиру вспоминает, как она оказалась в этой комнате: она прыгнула с крыши. Для того, чтобы понять, чего хочет Вселенная, надо было оказаться на грани жизни и смерти. Махиру это предвидела. У Махиру получилось. — Ой ли, Махиру? За каждое знание нужно платить соответствующую цену. Готова ли ты расплатиться своей жизнью? Адекватностью? Дорогим человеком? Вселенная неоднозначна, она потребует что угодно. Отступать поздно. Махиру молчит, в молчании — ответ. Она чувствует, как из тьмы формируются чужие руки: тьма создает каркас, который можно было бы назвать скелетом, кости опутывают лоскуты мышц, тонкие нити вен, ленты сухожилий, руки оборачиваются кожей, будто фольгой; руки опускаются ей на плечи, она чувствует чужое присутствие совсем-совсем рядом. — Это будет долгий-долгий сон, Махиру, самый кошмарный сон, который ты увидишь в своей жизни. Готова сломаться? Произойти может что угодно. И не говори, что я не предупреждал тебя, детка. ОН шепчет ей это на ухо, склонившись низко-низко, опаляет дыханием, как настоящий живой человек. В телевизоре начинает показываться картинка — антенны улавливают сигнал; тьма перестает душить, вместо нее появляется кое-кто другой, ОН душит ее одним присутствием, одним взглядом, ОН есть каркас всего их маленького мира под названием Токио, ОН есть двигатель сюжета, с него все началось и на нем все должно закончиться. Махиру молча водит плечами, сбрасывая чужие руки. Раздается смех — ОН исчезает, растворяется во тьме, становится тьмой, а потом тьма проникает в ноздри кислородом, тьма заполняет легкие, тьма оседает в крови, ее сердце начинает качать густую черноту. Махиру становится физически больно, когда с ней сливаются в единое целое, и она сгибается пополам, скрипит зубами — не кричи, не кричи, не смей кричать. Кричи. Я не закричу. Кричи. Хочу услышать крики агонии. Я не закричу. Кричи, и, может быть, все это закончится быстрее. Я не буду кричать. В телевизоре появляется картинка. Это дом Сано. Новенький, только что отстроенный дом Сано, на его фоне — ученики додзе Мансаку Сано. Они все стоят в ряд и улыбаются широко-широко. Их сенсей — в центре. Рядом с ним — маленькие Майки и Баджи. Они улыбаются. Я не буду кричать. Не закричу ни за что.

***

Шиничиро Сано было странно, когда он впервые узнал о маминой беременности вторым ребенком. В классе ему говорили, что это большая радость — у него появится младший братик! Так круто, так классно! Шиничиро не разделял общего энтузиазма. Наверное, потому что его мать до сих пор не оправилась после своей болезни, но дорогой горе-папаша решил: «Тебе просто нужно чем-то заняться. Любая депрессия спадет, когда ты просто перестанешь маяться дурью и заведешь второго ребенка. Помнишь, как ты была занята, воспитывая Шина? Вот тут будет то же самое. Давай заведем второго ребенка?» Шиничиро слышал этот разговор ночью, когда встал попить воды. Ему надо было заступиться за мать — он это знал, чувствовал кожей, всеми фибрами души — но, кажется, Сакурако благополучно сменила тему, обыденно и приветливо улыбаясь. А сегодня он узнал, что она, блять, беременна. Эдипов комплекс — не просто любовь сына к матери; при таком отклонении он воспринимает отца как потенциального соперника. При таком комплексе мать играет большую роль в жизни ребенка, однако она же способна полностью и бесповоротно разрушить его жизнь одним своим существованием. В более зрелом возрасте Эдипов комплекс способствует появлению нарциссического расстройства. Да-да, вот такая ирония: всякая любовь проходит, неизменным остается лишь твое эго, но и это ненормально, и как тогда понять, что ты _нормальный_? Как тогда понять, кем является здоровый человек? Как решить уравнение, которое приведет к выздоровлению, как выявить формулу? Этому не учат в школе, и Шиничиро очень поздно понял, что с ним что-то не так. Но он действительно безбожно любил мать, а еще он ненавидел отца. Абсолютно и бесконечно. Шиничиро не соврет, если скажет, что желал ему смерти. Сакурако была доброй, слишком доброй, можно сказать, бесхребетно-доброй, но это ей почти простительно. Депрессивное расстройство — это вам не шутки, но на закате девяностых никто не говорил о важности психологического состояния. У всех была одна отговорка: работай — и все пройдет. Если ты женщина, то обязательно должна родить ребенка. А лучше двух. А лучше — мальчиков. Твое место на кухне, обязанность — воспитание детишек, еще нужно кормить уставшего мужа, приходящего с работы. Тебе что, так сложно что ли? Он же старается. Зарабатывает деньги. А ты целыми днями торчишь дома, ну, скажи, что такого ты сделала за сегодняшний день? Убралась в квартире? Приготовила ужин? Позанималась с ребенком? Не глупи, это минимум, требующийся от тебя. Это ничто по сравнению с деньгами, которые приносит он. Так думало общество, но так не думал Шиничиро. Была причина, по которой он так не думал, и причину эту звали… Стоп, стоп, стоп СТОП СТОП СТОП! Это другой фанфик. О причинах мы поговорим слишком потом, красотки! Мой карманный автор немного потерял себя, сейчас я приведу его в порядок, и мы продолжим повествование. -загрузка данных- -ошибка данных перезагрузите позже- {Где-то перед телеком Махиру в непонимании хмурит брови} Кхм. Так, на чем мы остановились? Ах, да. Так вот, Шиничиро был впереди планеты всей, и не разделял мнения общества. Возможно, дело было, как раз, в бесконечной любви к Сакурако. Женщина, которая его вырастила, обладала определенной красотой и шармом — возможно, таковы все люди с определенными психическими расстройствами. За ними интересно наблюдать — вот и Шиничиро с интересом наблюдал за своей матерью и задавался вопросами по типу, ну, как она себя чувствует себя в данный момент? Что видит, и видит ли она что-нибудь нереалистичное? Чем отличаются люди с психическими отклонениями от людей обычных? Если, конечно, не брать в расчет тот факт, что больницу она посещала раза три в месяц. Сакурако улыбалась ему. Дарила свою любовь или же пыталась ее подарить, и Шиничиро чувствовал, как она безбожно старалась — ради него и ради отца. И это привлекало. Это грело душу. Хорошо осознавать, что в мире есть человек, полностью тебя понимающий, безгранично тебя любящий. Шиничиро помнит, как в его семь лет на работе задерживался отец, Сакурако разрешила лечь спать ему позже, и они соорудили из подушек и простыней маленькое укрытие, забрались туда, скрывшись от всего мира. Сакурако включила ночник и рассказывала сказки, пока Шиничиро засыпал головой у нее на груди. Шиничиро помнил, как она гладила его по голове все это время. А потом он узнал, что она забеременела. Он узнал, что у него будет брат. Когда Манджиро родился, у него возникли страшные чувства. Ему дали подержать в руках ребенка — старший брат, все-таки. Шиничиро держал в руках это маленькое крохотное существо, и Манджиро улыбался ему. Ну, или пытался улыбнуться ему, он ведь тогда еще не умел, и он, в общем-то, ничего не делал, вообще ничего, но Шиничиро держал его на вытянутых руках, как что-то отвратительное, и думал… …что он ненавидит этого ребенка. Он ненавидит его, потому что после его рождения матери стало хуже. Сакурако все также улыбалась, улыбалась, когда вернулась домой из роддома, улыбалась, когда готовила, говорила с ним, но Шиничиро чувствовал — это уже не та улыбка. Она вымученная. Глаза Сакурако потухли окончательно, она не справлялась с нагрузкой, не справлялась с требованиями мужа, с влиянием общества и не справлялась с собой. Однажды Шиничиро поднялся ночью — после рождения Манджиро прошло около года. Он заметил, что дверь в комнату матери была открытой — отца, как обычно, не было дома. Он, недолго думая, заглянул. Сакурако стояла у окна, от ветра шаром вздувались занавески, ветер трепал ее всклоченные светлые волосы. Сакурако за лодыжки, вверх ногами, держала ребенка. Если бы она отпустила — малыш бы упал. За окно. Вот, что удивительно — малыш не плакал, но Шиничиро не придал этому значения. Ему на него, в общем-то, было все равно — ему было не все равно на мать. Она обернулась. Смерила сына пустым, тяжелым взглядом. В ее глазах — ничего, кроме черноты (потом точно такой же взгляд будет у Манджиро Сано которого так долго знает Махиру). Взгляд Сакурако был пустым, и при этом Шиничиро, как никто другой, мог прочитать в них безграничную тоску. И мольбу о помощи. Шиничиро удалось переубедить мать, она нормально взяла ребенка на руки, совершенно спокойно уложила его спать. Потом они вышли из комнаты. Сакурако упала на колени. И разревелась на плече у своего одиннадцатилетнего сына. А потом обессилила — настолько, что она не могла даже подняться. Шиничиро не настаивал. Тогда он всю ночь просидел на коленях, гладя по спине свою мать. Он просидел на коленях до самого утра, даже не пошевельнувшись. Утром Сакурако стало легче. Она вела себя так, будто ничего не было. Но разрешила Шиничиро не идти в тот день в школу. «Прости меня, милый. У тебя просто ужасная мать». /Нет, мама. Ужасен наш отец, ужасно общество, не понимающее, как опасна послеродовая депрессия, не понимающее, как важно нормальное психическое состояние, в конце концов, ужасен мир. Ведь ты говорила, кричала всем, как тебе плохо, ты говорила своему горе-мужу, что не справляешься, тебе нужно было нормальное лечение, но врачи даже пить таблетки тебе запретили, потому что «это опасно для малыша». Все для Манджиро — но ничего для тебя. Нужен лишь твой сын, но не ты сама. Ты не ужасна, мама. Ты ни в чем не виновата. Ты просто родилась не в то время. Мы родились не в то время./

***

Махиру всматривается в телевизор и вскоре обнаруживает себя уже не сидящей на стуле — она обнаруживает себя в доме Сано. Она видит, как Сакурако что-то готовит на кухне, напевая себе какую-то мелодию, но почему-то совершенно не замечает ее. Махиру подходит к ней, громко топая ногами, машет перед ее лицом ладонью — ноль реакции. Махиру пытается смахнуть терку, которая стоит практически на самом краю стола, на пол. Ее рука проходит сквозь нее. Ах, вот как. Теперь она не просто слушатель-тире-зритель чужой жизни. Шиничиро соизволил впустить ее в свои воспоминания, но специально решил сделать так, чтобы она ни на что не повлияла. «Неправильно, Махиру. Это не воспоминания. Если бы это было моими воспоминаниями, ты бы чувствовала _мои_ эмоции, и видела бы все моими глазами. Но это — прошлое; чистое, не запятнанное моими чувствами и моими взглядами на жизнь. Ты, как Такемичи, телепортнулась во времени, но не для того, чтобы что-то поменять.» Махиру не отвечает — ей не нужно отвечать. Вне зависимости от ее ответа Шиничиро сделает то, что хочет, и пусть Махиру не совсем понимает, зачем и для чего ей наблюдать за семьей Сано, но она чувствует — отказываться не стоит. Она поворачивает голову. Мелкий Майки, которому, кажется, только два года, смотрит на нее широко раскрытыми глазами. «Ах, вот в чем дело. Теперь я понял, почему он был таким странным. Говорят, дети видят то, чего могут не видеть взрослые, ну, знаешь, как в сказках, где феи и гномики на самом деле реальны. Я думал, он просто много чего придумывает, ха-ха. Поздравляю, Махиру! Ты стала его первым воображаемым другом». Мелкий Майки смотрит на нее во все глаза, и Махиру думает, что он заорет. Но Манджиро не орет. Вместо этого он подкатывает к себе маленький мячик, а потом — бросает его в сторону Махиру. Мячик, увы, проходит сквозь нее. Ах, ну да. Он просто хочет с ней поиграть.

***

Если она — причина, по которой Майки в свое время сошел с ума, то Махиру бы повесилась прямо среди этих лоскутов Вселенной, чтобы больше никогда не возвращаться в реальный мир. Ожидание конца — самое тяжелое в жизни человека; особенно, если ты ожидаешь свой конец в очередной реальности. Чертов Шиничиро, Махиру теперь понимает, почему он все это рассказал. Он буквально затащил ее в прошлое и буквально заставил прожить часть реальности. Все тянется долго, размеренно: утро-день-вечер — все тянется так, как в реальном мире, только Махиру теперь не нужно ни есть, ни спать, ее никто не видит и никто не может с ней поговорить, ну, кроме того же Шиничиро, но с ним она принципиально не говорит. Обойдется. К пяти годам Манджиро, кажется, перестал ее видеть, и от этого даже немного грустно, но… …но зато Майки начал видеть других. Махиру видит, как он разговаривает с _кем-то_, но при этом выглядит со стороны так, будто он отвечает сам себе. Когда это происходит, у него до неузнаваемости меняется лицо — как будто совершенно другой человек. Сакурако съедает болезнь, чтобы это заметить, Шиничиро слишком занят бездельем — его понять можно, ему пятнадцать, у него пубертатный период и совершенно не до какого-то мелкого братца. Все вопросы к отцу, который появился в их семье лишь один раз за восемь месяцев. Однажды у Сакурако случился приступ. Она встала рано-рано утром, когда Шиничиро ушел в школу, включила газ в доме и легла обратно на диван. Махиру склонилась над ней, вглядывалась в ее абсолютно непроницаемое лицо, в ее глаза — у Манджиро были точно такие же глаза, и, вообще-то, он просто безумно походит на мать внешне. Волосы такого же оттенка, глаза; когда он мелкий-мелкий, то даже черты лица схожи, у него точно такой же нос и подбородок. Махиру вглядывалась в ее лицо, слушала дыхание Сакурако. Оно было удивительно спокойным. Сакурако специально хотела убить себя и своего маленького сына, потому что депрессия достигла апогея. Махиру вернулась к Манджиро, Махиру знала, что это бесполезно, но пыталась сделать так, чтобы Майки обратил на нее внимание — не выходило. Хорошо, что хоть пальцы в розетку не пытался засунуть, тогда бы Махиру вообще хватил сердечный приступ. Семье Сано повезло: Шиничиро вернулся из школы раньше. Он сразу понял, в чем дело, когда почувствовал запах. Выключил газ, раскрыл окна, и первым делом метнулся к матери, а не к своему младшему брату. Манджиро тогда смотрел на то, как Шиничиро пытался растолкать ее, как он кричал ее имя, как он плакал, как хватал за плечи и как прятал лицо в складки ее одежд — Сакурако не реагировала, у Сакурако вообще не осталось сил. Шиничиро совершенно не обращал внимания на брата. И тогда манджиро все понял. В пять лет он понял, что не нужен. В пять лет он понял, что является ошибкой вселенной. Сбоем системы. Махиру наблюдала за тем, как Манджиро опустил голову. Динозавр, с которым он играл, разорвал на части медведя. Манджиро специально опустил голову так, чтобы не было видно его слез.

***

— Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь о том, что ты совсем-совсем не нужен этой семье, ты чувствуешь себя лишним, ты чувствуешь, что не должен был рождаться. Не нужно; мама тебя любит, но по-своему, а Шиничиро просто козел. Ну, ладно, в пятнадцатилетнем возрасте это почти нормально. «Почти», потому что мозг уже должен быть, но я его почему-то до сих пор не наблюдаю. — Шиничиро идиот, у него априори нет мозгов. Махиру вздрагивает; Махиру почти невыносимо было сидеть в одиночестве, и часто она занималась тем, что говорила сама с собой. Или отвечала на какие-то фразы _реальных_ людей из _реального_ мира, прекрасно зная, что ей не ответят. Манджиро ответил. Махиру смотрит на него во все глаза, Манджиро лежит на кровати, пялясь в потолок. Она — рядом, на полу; Махиру думается, что ей послышалось, но мальчишка поворачивает к ней голову. После случившегося Шиничиро вызвал скорую, Сакурако забрали в больницу. Отец не может приехать из Манилы — их забрал к себе дедушка Сано. — Ты что, видишь меня? — Ну да. Почему я должен не видеть тебя? Махиру растерянно хлопает ресницами, чисто инстинктивно отползает в сторону. Это странно. Очень-очень. — Почему ты пугаешься? — Манджиро садится на кровати — приглушенно слышен гул байкеров. Шиничиро снова якшается со своей недобандой. А может, уже создает группировку. Кто его знает. — Вообще-то, я глубоко обижен на тебя. — За что? — За то, что бросила. Тебя не было три года! Я скучал. «Странное дело, это время, не находишь? Я вот не знал, что Манджиро видел тебя в период своей шизофрении. А оказывается, это и не шизофрения вовсе. Вот так вот будущая ты повлияла на развитие его Черного Импульса, вот так вот я снова стал игрушкой Вселенной, сам того не подозревая. Получается, я — проводник. Я тот, благодаря которому все началось, а ты — всего лишь инструмент в моих руках. Если бы я не привел тебя, возможно, Майки был бы в адевате. Или нет?» Махиру молчит; она не знает, что сказать, но Манджиро, кажется, это и не нужно. Манджиро совершенно по-другому воспринимает реальность, чувствует совершенно по-другому, для него и Махиру — реальна; он не понимает, его элементарно не учили, что так быть не должно. — Здорово, что ты снова появилась. С ним очень грустно. — С Шиничиро? — Нет. С _ним_. Манджиро не может полноценно описать, но Махиру понимает, о чем он говорит. О Черном Импульсе. — Я все пытаюсь спросить, как его зовут, но он вечно говорит, что у него нет имени. Это странно. У всего должно быть имя, да? — Я не уверена. — Ты какая-то странная. Не такая, как он. Он говорит, что я сильнее всех, сильнее кого бы то ни было, и я ему верю. Сегодня во дворе я побил мальчика, который забросил мой мяч за забор. Он говорит, что это справедливо. Это так? — Ты должен отвечать, если тебя обижают. — Ты видела? Я заставил его есть песок. Манджиро Сано пять, и в этот день впервые проявилась жестокость его Черного Импульса. — Не знаю, сколько он съел, но, видимо, побоялся рассказать матери. — Зачем ты это сделал? — Я думал, он разрыдается и пожалуется родителям, а те в свою очередь пожалуются моим. Я подумал, что маме станет лучше, если она отвлечется на меня… И пусть она лучше ругается. Она хотя бы заметит меня. Конечно — Манджиро очень хочется внимания. Иногда Манджиро пытается навязаться в компанию Шиничиро, но тот его не берет с собой. Ему, в общем-то, все равно. Он только орет на него. Ругает. Махиру вспоминает его слова. «Старший брат всегда меня ругал». Так вот, в чем дело. — Я поступил плохо? — Я думаю, да. — Почему? — Ни один человек не заслуживает страданий, Манджиро. — А я? — И тем более — ты. Майки шевелится под одеялом, комкает его и садится, развернувшись корпусом к Махиру. — Почему? — Я уже ответила на твой вопрос. — Когда? Скажи еще раз! — Ты меня как будто совсем не слушал, Манджиро. Прокрути в голове разговор и подумай. — Я устал и хочу спать. — Ну так ложись. — Скажи, и я лягу. — Какой ты несносный ребенок! — в сердцах восклицает Махиру — ну право слово, заболтает, утомит и еще довольным окажется. Вон, даже посмеивается; Махиру от этого немножко странно, но больше она все-таки испытывает облегчение. — Ты действительно совсем не похожа на _него_. Ты мне нравишься. Не исчезай больше, ладно? Вдруг я снова заставлю кого-то есть песок.

***

Сакурако положили в больницу — Манджиро приходит к ней каждый день, каждый день он ее навещает. Кисаки еще не открыл свою лечебницу, психиатрия в то время все еще оставалась чем-то эфемерным, поэтому лежала она в самой обычной больнице, которая существует в этом районе вот уже как несколько лет. Сакурако не колят антидепры и нейролептики — ей заваривают пустырник, дают слабое успокоительное и пускают на самотек ее состояние. Она улыбается, но даже Манджиро чувствует — ей становится хуже. Потом появляется Эма. Махиру наблюдает, как с ней прощается Изана, наблюдает, как она пытается подружиться с Баджи и Манджиро. Манджиро становится Майки. Баджи, кстати, тот самый пацан, которого Манджиро заставил есть песок по указке Черного Импульса. Кто бы знал, что они, такие разные, смогут стать неразлучными друзьями. Махиру почти умиляется даже. Почти — потому что она очень, очень устала от этой реальности. «Все эти годы ты проживаешь с Майки, день ото дня, все эти четырнадцать лет — можешь считать, что ты проживаешь чужую жизнь, можешь приплюсовать к своему возрасту еще сколько-то там лет. Учти, что за все нужно платить. Это огромная нагрузка на сознание. Когда проснешься, пути назад не будет». В один прекрасный день Сакурако выписывают. Майки семь. Они с Шиничиро радуются, на удивление, вместе; Шиничиро и Эма решили вместе приготовить праздничный ужин; Майки и дедушке доверили забрать Сакурако из больницы. Мансаку Сано, вероятно, тоже очень нравилась его невестка: каждый раз он говорил, что его сын — оболтус, которому ни за что досталась такая хорошая девушка. Макото не соизволил приехать даже в этот день, и учитывая наличие Эмы — можно сказать, «нагулянного» ребенка — Мансаку был бы даже не против, если бы Сакурако подала на развод. Но Сакурако ничего не хотелось. Вообще ничего. Но она продолжала улыбаться, как улыбается Дева Мария на иконах. Ничего не предвещало беды. Шиничиро и Эма приготовили стол, Сакурако познакомилась с младшей Сано и приняла ее тепло и радушно. Они разговаривали о том, что нравилось им обеим — о моде, о мультфильмах, Сакурако обещала накрасить ее, Эма говорила, что Сакурако очень красивая. Они, кажется, подружились. Шиничиро был очень счастлив. Настолько, что он даже взял Манджиро впервые покататься на своем байке. Ему уже было семнадцать, и он заканчивал школу. Ничего не предвещало беды. Они легли спать. Когда все уснули — Махиру сама видела — Сакурако вышла из своей комнаты и пробралась в гараж к старшему сыну. Она забрала у него веревку. Ничего не предвещало беды. У себя в комнате Сакурако перекинула веревку через люстру. Она встала на стул, надела петлю на шею. Ничего не предвещало беды. . . . — Майки, пожалуйста, разбуди маму. Скажи, что пора завтракать. МАЙКИ НЕ ХОДИ НЕ ХОДИ УМОЛЯЮ ТЕБЕ НЕ НУЖНО ЭТОГО ВИДЕТЬ СЛЫШИШЬ ПОЗОВИ ДЕДУШКУ ПОЗОВИ ХОТЬ КОГО-НИБУДЬ ХОТЬ КТО-ТО ИЗ ВЗРОСЛЫХ ДОЛЖЕН БЫТЬ ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЭТОГО ВИДЕТЬ МАЙКИ СЛЫШИШЬ МЕНЯ НЕ НАДО ПРОШУ. — Хорошо! Майки весело взлетает по лестнице — сегодня удивительно доброе утро. Когда он остается один в коридоре, он говорит ей: — Да что ты нервничаешь, все нормально будет! Сегодня такой хороший день. Майки останавливается у двери в комнату Сакурако. — МАЙКИ ПРОШУ НЕ ОТКРЫВАЙ. НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ. Но Майки открывает. И реальность начинает сбоить. Реальность заходится телевизионными помехами. Махиру ощущает, как пульс бьется в висках. Махиру слышит гул. Махиру слышит шум. Майки видит тело своей матери над потолком с широко раскрытыми глазами и следом слюны у губ. Сакурако висит неподвижно. Ее волосы всклочены, стул валяется где-то рядом. Майки, кажется, не понимает, что происходит. Потом понимает. И он не может закричать. «Это отправная точка. Путь невозврата». — Майки, ну что там такое? Что ты там копаешься? Майки пытается что-то сказать, но получается лишь мычать. Он смотрит на тело своей матери. Он не может пошевелиться. Шиничиро сам поднимается по лестнице. Махиру слышит его шаги. Вот он уже идет по коридору. Он застывает позади Майки. И все меркнет.

***

Все меркнет, и Махиру думает, что это конец воспоминаниям, но дальше ее резко перебрасывает в другое место. Махиру пытается проморгаться, но ее накрывает дезориентация; Махиру не понимает, где она, но она видит Майки, Майки с силой трет свои глаза, умывается, трет лицо, руки, глаза и снова по новой. Лицо. Руки. Глаза. Лицо. Руки. Глаза. Простая комбинация. Махиру, придя в себя, подходит поближе, вглядывается в его отражение — и обнаруживает, что он плачет. Майки, на удивление, не отшатывается, и Махиру бы подумала, что он не видит ее. Майки опирается руками о раковину. Говорит вдруг: — Я не плачу. Слышишь? Я не плачу. Махиру молчит. Ей не нужны слова, но ей нужны действия — она так хочет его обнять. Он продолжает: — Плачут только слабые. Я не слабый. Махиру качает головой, но даже если Манджиро ее слышит — от ее ответа мало что изменилось бы. Все это идет от Шиничиро. Ну, то, что плачут только слабые, хотя и он сам плаксой был хоть куда — Манджиро этого просто не видел, потому что вся байкерская тусовка оставалась там, за плотной стеной их непонимания. Но вот когда Майки удавалось хоть раз увидеть Шиничиро расстроенным, он думал… … что он выглядит жалко. Это были _не его_ мысли. Это были мысли той сущности, которая жила в Майки. Он так и не смог дать ему точное имя, поэтому называл так, как приходится — Черный Импульс. Диссоциативное расстройство идентичности имеет одну маленькую особенность: расщепление личности происходит досконально. Майки — не один человек; и кто знает, сколько всего на самом деле существует таких вот Манджиро Сано. Но одно Махиру знает точно. Он повторяет судьбу Сакурако. Потому что никто, н и к т о не видит, что с ним что-то не так.

***

Махиру вспоминает их разговор на кладбище. Вспоминает, как он рассказывал о Сакурако, о том, как он ей что-то рассказывал, а она сидела с безучастным лицом, улыбалась и кивала. Улыбалась и кивала. Махиру тогда сказала: «Возможно, слышала, но не различала слов. Не понимала, о чем ты говоришь, и пыталась прочитать по твоему выражению лица». Только сейчас она поняла, какую хуйню спизданула. Не знаешь — не говори; раньше они не касались темы прошлого. Вернее, не касался Майки, вероятно, пытаясь оставить все далеко позади. Абстрагироваться от своей проблемы, пережить мужественно, как он и хотел. То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее. Смерть Сакурако не убила его, но знатно подкосила, а дальше — все пошло по пизде. Макото приезжает на похороны. Соизволил-таки. Погрустил пару дней и снова смылся в Манилу, после того, как разосрался со своим старшим сыном. Шиничиро особенно тяжело переживал смерть матери, и за своим горем люди не замечают горе других. Майки тоже тяжело было, тяжело было даже Эме, но она держалась молодцом. Эма выступала тем самым человеком, который пытался вечно наладить отношения между двумя братьями. Увы. Лучше бы она не лезла, потому что позже огребла и она. Шиничиро стал нервным, без конца срывался на мелких. Однажды кинул в Майки бутылку. Не стеклянную, самую обычную из-под колы, но это уже — тревожный звоночек. Майки успел увернуться. Взгляд у него постепенно становился пустым. Когда Шиничиро настигало озарение, он вполне пытался быть старшим братом в классическом понимании этого слова. Терпел, пока рядом ошивался Майки, а Майки в свою очередь нравилось смотреть, как Шиничиро чинит байки. Майки было десять, когда Шин сказал ему: — Майки, ты знаешь о Черных Драконах? — Это твоя группировка. Знаю. И до сих пор не понимаю, что они такого в тебе нашли, раз последовали за тобой. Ты же слабак и сопля. Шиничиро было двадцать. Он сипло и хрипло посмеивается. — Все люди слабы, Майки. — Но только не я. — Хочешь себе такую банду? Майки хмурит брови, он думает, что это явно вопрос с подвохом. Махиру тоже так думает. — Знаю ведь, что хочешь. — Ну и что дальше? — Ты знаешь, как совершить идеальное преступление? Шиничиро выпрямляется. Гаечный ключ, который он держит в руках, выглядит очень подозрительно. — Гарантия идеального преступления — отсутствие тела и оружия убийства. Тело и оружие — самые главные улики, которые помогут следователю раскрыть дело в максимально короткие сроки. Тебя могут сколько угодно обвинять в преступлении, но у них не будет основания посадить тебя за решетку, если ты уничтожишь эти две составляющие. Знаешь, как их лучше всего уничтожить? Говорят, что тело можно растворить в кислоте, но это очень затратно. Если его сжечь, все равно останутся кости или же прах на месте преступления — даже по пыли можно обнаружить убийцу. Все это не катит. Поэтому лучший способ — спрятать тело туда, куда не сунется нога человека. — Куда? — В шахты. В самые-самые узкие, которые только возможны — во всей Японии их, на самом деле, достаточно. Такие шахты образовались естественным путем и никто не рискнет туда спуститься, потому что всегда есть вероятность застрять там и не выбраться никогда. Это опасно для жизни и, знаешь ли, каждому человеку жизнь дорога. — Ну и зачем ты мне это говоришь? Шиничиро скалится. Нет у него больше той улыбки ребенка. — Если хочешь себе Черных Драконов — так убей меня. И они — твои.

***

Когда Майки было десять лет, подох его отец. Приехал из Манилы, привез ему самолетик — импортный какой-то, среди соседских мальчишек ни у кого такого не было. Майки уже успел подружиться с Санзу и Сенджу, они носились по всему дому с этим самолетиком, пока Шиничиро, Такеоми и Вакаса обсуждали дела Драконов. Макото Сано поучал Эму: рассказывал, какой нужно быть девушкой. Мягкой, уступчивой, он учил, что хорошая жена всегда должна быть за своего мужа, но у Эмы было другое мнение. Ей больше импонировало мнение дедушки, который, наоборот, настаивал на том, чтобы она ни в коем случае не давала себя в обиду. Мансаку Сано — хороший человек; удивительно, что у такого хорошего человека вырос такой безмозглый сын. Макото напился одним вечером, и ему приспичило уехать покататься на тачке. Не справился с управлением. Авария. Снова похороны. Майки снова пусто смотрел на погребение своего отца. Пока все оплакивали смерть, Шиничиро улыбался. После церемонии Манджиро прямо спросил: — Ты подстроил его смерть? Они стояли на том самом месте, которое ныне известно как «место силы» Махиру и Майки. Шиничиро курил, глядя на спокойную водную гладь. Он хмыкнул. — С чего такое умозаключение? — Ты ушел за час до того, как ему приспичило покататься. Когда я поднялся следом за ним, то обнаружил, что твоего байка нет. Среди твоих вещей я нашел запчасти от машины. Ты повредил тормоза. Шиничиро молчал. — Это твоя месть, да? За маму. Если это так, то скажи — когда же ты отомстишь мне за нее? — О, так ты думаешь, что являешься причиной ее смерти? Майки замолчал. Шиничиро был очень спокоен, он вглядывался в кристальную гладь, смотрел на свое отражение. Улыбка сползла с его лица. — Ты уже ничего не докажешь. Тело погребено, полиция не будет это расследовать. — Хорошо продумано. — Можешь считать это уроком от старшего брата. Шиничиро тушит сигарету, одним движением выкидывает ее. Выпрямляется. — Убей меня первым — и тогда ты будешь в безопасности, Манджиро.

***

«Так вот, в чем была причина». «Ага. Честно признаться, я ненавидел Майки. Я просто хотел его запугать. На мелкого у меня не поднималась рука, поэтому я выбрал психологическое насилие вместо физического. Дети, знаешь ли, остро на все реагируют, особенно такие, как Майки, с которыми не все в порядке. После этого он вообще с катушек слетел. Как ты можешь заметить, стал агрессивнее, Черный Импульс — как попытка абстрагироваться, потому что он не справляется. Майки думал, что должен быть сильным и страшным, чтобы я его не убил. Поэтому он разорвал рот Санзу — показал, кто из них сила, и что будет с человеком, который без спроса трогает его вещи. Ну, думаю, ты сама видишь». — Думаешь, я плохо поступил? — Майки спрашивает у нее безучастно — видно, что он не слишком-то интересуется ответом. Махиру скрещивает руки на груди. — Ты поступил жестоко. — Это разные вещи? — В будущем ты поймешь, в чем отличие «жестокости» от обычного «плохо». — Ты не одобряешь мои действия. — Конечно. Потому что Санзу не ломал твой самолетик. — Я знаю. — Прости? — Я знаю, что это сделала Сенджу. Я специально наказал не ее, а ее брата, чтобы она на это посмотрела. Чувство вины — худшее из наказаний, оно хуже, чем боль. От нее отвернется ее родной человек, и все это — исключительно из-за того, что она не сказала мне правду. Майки одиннадцать, он уже встретился с Кеном, Мицуей и остальными. Они думают о том, чтобы создать свою банду. Майки черным карандашом рисует на листке круги. Обводит их жирно-жирно, а внутри рисует маленькие черточки. Теперь это походит на смайлики. — Я терпеть не могу, когда кто-то берет мои вещи, но еще больше я терпеть не могу, когда кто-то мне лжет. За ложь нужно наказывать. — _Он_ тебе это сказал? Майки прекращает рисовать, смотрит на нее так пристально, так внимательно, и при этом — укоризненно. — Почему ты появляешься так редко? — Что ты имеешь в виду? — Я вижу тебя не всегда, а вот _его_ слышу постоянно. _Он_ вечно здесь, рядом со мной, а ты то появляешься, то исчезаешь. А когда появляешься, такая зыбкая, что кажется, будто ты вот-вот развеешься. Почему так? Ты меня не любишь? Я тебе не нравлюсь? Махиру обескуражена. Майки задает прямые вопросы, которые ей не задавал никогда, и при этом он считает, что она в его голове — что-то само собой разумеющееся, как этот пресловутый Черный Импульс. Майки думает, что она — его очередная придуманная личность. Действительно — воображаемый друг. Махиру не знает, что говорить, потому что все, что она скажет, будет бесполезно. Майки _уже_ вырос таким, каким вырос, Махиру в этом прошлом ничего не меняет. Она — его часть. Часть разума Манджиро Сано и при этом — ошибка Вселенной. Среди лоскутов реальности она потерялась. — Ладно, забудь, — Майки отворачивается, он закрашивает кружок черным. — Все меня бросают. И ты меня тоже бросишь. Я это знаю.

***

«Вся причина его страданий — ты, Шиничиро Сано. Любящий старший брат, который, на самом деле, ненавидел своего младшего из-за какой-то дурацкой ревности к матери». «Это не дурацкая ревность. Сакурако нельзя было рожать ребенка, не справившись со своими другими проблемами. Рождение Манджиро ее подкосило. Он — причина ее смерти, он причина того, что все пошло по пизде, и он не должен был рождаться». «Уж лучше бы не рождался ты». «Учитывай, что теперь я в твоей голове, я в твоих артериях, я теку в твоих венах вместо крови, и я теперь — ты. Ты — мой носитель, и ты сама меня приняла. Процесс инвазии подходит к концу, и когда это случится, ты больше никогда не будешь собой. Тебя никто не просил принимать правила игры, так что будь добра, знай свое место и смотри дальше». Когда Майки исполняется двенадцать, умирает Шиничиро. Умирает совершенно глупо. «На самом деле, я уже несколько лет как пользовался способностью перемещения во времени. Я менял все так, как мне заблагорассудится, но на самом деле, я просто оттягивал момент смерти Сакурако. Потом вместо нее был другой человек, но об этом потом, очень потом. Вероятно, из-за того, что психика Майки слишком восприимчива, все изменения Вселенной влияли на него. Поэтому, в конце концов, Черный Импульс достиг своего апогея, когда менять прошлое начал Такемичи. Майки и сам не понял, как стал центром нашей вселенной. Отправной точкой. Зато поняла его психика; и его психика упорно старается сохранить себя всеми возможными способами.» Когда арестовывали Баджи и Казутору, Майки смотрел на них отчаянно. «Запомни этот взгляд, Махиру. Больше ты его никогда не увидишь». — За что? — шепотом спросил Майки — так, чтобы понял только Баджи. Но Баджи не мог дать ответа. После того, как все случилось, Майки снова закрылся в ванной. Он снова — снова и снова — умывал свое лицо. Тер руки. Он тяжело дышал — у Майки была паническая атака. Махиру хотела дотронуться до его волос, показать, что она здесь, но ее рука прошло сквозь него. «За что» звучало не как «За что вы так со мной поступили?» «За что» — это как «За что вы убили Шиничиро?» — Потому что убить его, — шепчет Майки, — должен был я. Он вдруг оглядывается, оборачивается, будто что-то ища. Майки пытается дышать, но он захлебывается кислородом. — Где ты? — он не то шепчет, не то свистит, он мечется от одного угла ванной к другому. — Где ты, где ты? Ну же, прошу, не исчезай сейчас, ты мне очень нужна! Махиру вдруг понимает — он зовет ее. — Я… — Где ты? Почему ты молчишь? — Я же здесь. — Где ты? — Я здесь, Майки! — Ответь же мне! Майки вдруг замолкает. Тишина длится долгие несколько секунд. Он дышит рвано, тяжело; челка намокла; пока он мыл руки, разодрал кожу до крови. — И ты меня бросила. Он говорит это очень, очень спокойно. На миг весь мир перестает существовать. А потом Майки разворачивается. И ударяет по зеркалу. Раз, второй, третий. Осколки — на полу, в раковине, в его руках, вся ванная — в крови, все его руки в крови, Майки все бьет и бьет, Майки не слышит ничего и никого, где-то за дверью беспокоится Эма, и если истина в зеркалах, то Махиру хотела бы больше никогда в них не смотреться. Истина — шаткая, болезненная, разбивается прямо в чужих руках. Майки вдруг останавливается. И скалится. Но скалится все равно не он. Это Черный Импульс.

***

Махиру вдыхает что-то, похожее на кислород, спиной облокачивается о спинку стула — ей кажется, что она не дышала вечность. Телек перед ней заходится черно-белыми помехами, в глазах — пятна: картинки прожитых лет, миллион эмоций чужого человека, вся боль и вся концентрация сумасшествия. — Теперь ты знаешь, что сама породила чудовище. Шиничиро смотрит на нее, подперев ладонью подбородок — вот он, во всей красе, прямо такой же, как и во время своей смерти. Он опирается бедром о телек, смотрит с хитрым прищуром — Махиру это видит особенно четко, несмотря на то, что в комнате единственный источник света — телевизионные помехи. — Не смей перекладывать вину на меня. — Да что ты? В становлении монстра виновата и ты. Для меня, правда, это было тоже сюрпризом, я-то думал, что Майки видит только Черный Импульс! Но теперь картинка сложилась полностью. Вселенная заранее связала вас, как эта, знаешь, та самая красная нить судьбы! Романтично, просто до пизды. Ну и что ты теперь будешь делать? Махиру с трудом поднимается. Тело удивительно легкое — ей чудится, будто она не держит себя. — Ну и что дальше, Махиру? Узнала подноготную, узнала секреты Вселенной, а что ты дальше делать будешь? В оригинальной истории тебя все равно нет. Ты — второстепенный персонаж, придуманный даже не автором, и, видимо, должна была существовать исключительно в сознании Майки. Как жаль, что со временем он о тебе забыл. — Но, знаешь, если Вселенная действительно нас связала — значит ли это, что она специально сделала так, чтобы я об этом узнала? Шиничиро скалится. — О-о. Хочешь сказать, даже это было продуманно? — Если я все еще здесь, то по-другому и быть не может. Махиру делает шаг. — А ты, Шиничиро Сано, просто кусок говна, мразь последняя, просто конченный психопат, и ты намного, намного хуже любого преступника и отпетого подонка. Нет, не так! Ты и есть подонок, и это ты не должен был существовать. — Ну-ну, попрошу! У меня есть своя роль. Я — посмертный персонаж, с которого все началось. А вот какая роль у тебя? Махиру делает еще один шаг. Второй, третий. — Махиру, детка, если ты собираешься пойти на поводу у Вселенной, значит ли это, что ты согласна со своей смертью? — А это Вселенная сказала тебе, что собирается меня убить? Махиру останавливается напротив него. Махиру смотрит в глаза Шиничиро — в них нет ничего. Ни капли эмоций. Ни капли человечности. Махиру вдруг с силой пинает телевизор — прямо в экран — и тот падает назад. Шиничиро приходится посторониться; экран телевизора трещит, на нем появляются знакомые разноцветные полоски. — Я не второстепенный персонаж, Шиничиро. Если рассматривать историю с точки зрения каждого персонажа, то она — моя, а не твоя. Ты забываешься. Возомнил из себя невесть что, посланника Вселенной, раз смог познать секрет перемещения во времени, придумал себе, что управляешь целым светом, прямо как Такемичи. Не обижайся, но если ты и был главным героем, то мир тебя уничтожил специально, потому что понял, что ты все похеришь. Также, как и похерил Майки и даже Сакурако. Чью судьбу ты еще похерил? Не скажешь, как ее зовут? — Заткнись. — Ничего, я узнаю сама. Благодарю за гостеприимство, Шиничиро! Я узнала достаточно. Даже если после этого от моей прежней личности ничего не останется, я не позволю тебе сломать меня. Я стану лучше нашего пресловутого главного героя, я стану лучше Такемичи, и Вселенная, видимо, прекрасно это знает, раз она пустила меня к себе. А ты облажался. Снова. Махиру снова пинает телек. Он выключается. Экран трещит. Трещит каркас, ломаются антенны, и теперь сбоить начинает вся комната. Они — тоже внутри телевизора, телевизор внутри телевизора, и так до бесконечности. — Так значит, — Шиничиро усмехается, — собираешься отобрать у Ханагаки звание главного героя? — Больно нужен он мне. Я уже им стала. — Ты знаешь, что главный герой чаще противопоставлен главному злодею? — В некоторых историях главный герой выбирает темную сторону. — Ах, какая удивительная романтизация! Знаешь уже, что нужно делать? Махиру смотрит на то, что осталось от телевизора. Где-то далеко-далеко появляется источник белого света. — В первую очередь, Шиничиро, я сделаю так, чтобы у Ханагаки Такемичи больше не было причин перемещаться во времени. А дальше — посмотрим. Скоро Изана сделает свой ход тоже. — Смотри, как бы и ты не попала в ту же ошибку, что и мы. — Этого не произойдет. Я сильнее. — Что ж, тогда, видимо, тебе пора просыпаться, М А Х И Р У . Махиру резко вдыхает воздух, выгнувшись на больничной кровати. Она тяжело дышит, пытаясь разлепить глаза, и сама не понимает, как пытается резко сесть. Тело будто ватное, оно ее не слушается, в носу — трубки, в руках — тоже. Эма, которая сегодня навещала ее, резко подскакивает и нажимает на кнопку вызова врача. Махиру ее не видит. Махиру захлебывается кислородом. И в голове у нее только одно имя: Майки.