Улыбка

      Сколько себя помнит, Тарн всегда был одиночкой. Он с детства смотрел на эту жизнь, частенько говоря себе: это не тот мир, в котором я бы хотел существовать. И дело не в месте, а в том, что Тарн никогда не чувствовал себя твердо стоящим на земле. Он никогда не был в ладу со своими потребностями. Он никогда не понимал, чего стоит ожидать от окружающих, и всё больше и больше закрывался в себе. Эмоции становились лишними. Со временем Тарн перестал обращать внимание на попытки людей вытянуть его наружу. Большинство из них отступали ни с чем. — Отдай!       Сегодня Тарн решает прогуляться после школы пешком. Ещё издали он вычисляет скудоумную компанию Сана, которые перекидывают друг другу коробку с пастелью. А между этими гогочущими ублюдками бегает еле сдерживающий слёзы Тайп. — Верни парню его вещь.       Сан оборачивается на голос, ещё выше поднимая коробку с пастелью. — А то что?       Тарн хмурится, но затем лицо его вновь принимает нейтральное выражение. Он спокойно повторяет: — Просто отдай и всё. Тебя в детстве не учили, что брать чужое — нельзя?       Сквозь наглую ухмылку Сан подмигивает отчаявшемуся заполучить свое сокровище Тайпу: — Лови, малыш, я сегодня добрый, — он со всей дури бросает коробку об асфальт, — не забудь сказать «спасибо» своему защитничку, ну ты знаешь, как я тебя учил.       Кажется, Тайп его уже не слушает. Опустившись на колени, он начинает безутешно рыдать: от удара содержимое разлетелось по земле, где сейчас размазаны все цвета радуги. — Не благодари, — Сан откровенно ржёт в лицу Тарну, а затем кивает своей компании, так что вся свора вскоре исчезает из виду.       Тарн качает головой: ну, не сунься я, было бы лучше? А с этим мокрым делом как теперь быть?       Тайп всё ревёт и ревёт, руками начинает разбирать это радужное месиво, очевидно, в надежде спасти уцелевшее добро. Тарн решается заговорить: — Ну будет тебе убиваться. Это всего лишь краски. — Уг-г-у… — громче всхлипывает этот несчастный ребенок, — мама мне с зарплаты купила, сказала беречь… до следующей. А это ещё целый месяц!.. Как… как я буду рисовать?.. Они совсем новые были… Т-только сегодня купил!..       И Тарн понимает: это для него какая-то пастель — плёвое дело, не стоящая внимания безделушка, но в масштабах вселенной этого парня, возможность рисовать — быть может, единственная радость в жизни. А этот скот взял и разбил ее вдребезги, вместе с маленьким, и так в сплошь пломбах, сердечком. — Ладно, Тайп, здесь уже ничего не спасти, только сам весь перемажешься; давай-ка выбросим коробку с дороги, и я отведу тебя домой. Ты далеко живёшь?       Тайп не слышит его: всё горюет и горюет над своей потерей. — Тайп, из меня очень хреновый утешитель, — наклоняется и за края берёт коробку, — всё. Я это дело отправляю в урну, и мы идём провожать тебя домой.       Не дожидаясь, когда закончится эта теперь уже тихая истерика, Тарн делает всё, как и сказал, а затем подаёт руку Тайпу: — Ну?       Мальчик опасливо поглядывает на протянутую ему ладонь и поднимается самостоятельно. — Вот так-то лучше.       Тайп топчется на месте, переминаясь с ноги на ногу. Тарн истолковывает это по-своему: — В туалет хочешь?       Сейчас глаза Тайпа расширяются, будто Тарн изрёк какую-то дикость: — Я уже большой и умею терпеть до дома.       Тарн смущается: почему-то в этот момент глупеньким дурачком он считает себя: — Всё. Понял. Так что… Покажешь, где ты живёшь?       Тайп дёргает худыми плечиками, едва заметно кивает и начинает идти. Тарн со вздохом следует за ним. Через десять минут молчаливого шествия бок о бок, парни оказываются возле трёхэтажного дома. Очевидно, на одном из этажей он и обитает со своей мамой. — Пришли, — Тайп исподлобья смотрит на Тайпа.       Тарн кивает и после недолгих раздумий обращается к нему: — Знаешь что… Ты маме не говори пока про краски. Скажи, что сегодня ещё не успел купить.       Тайп вспыхивает ушками, он не догадывается о хитрости Тарна: — Как это «не говори»? Маме всегда надо говорить правду. И… И вообще всем. Врать нехорошо.       Тайп заявляет об этом с такой искренней уверенностью в собственной правоте. — Ты и не будешь ее обманывать. Пускай пока это останется секретом. Скажем… До завтрашнего вечера терпит?       Тайп хмурится. По лицу видно, что совсем не понимает, почему он должен превращать это в секрет от мамы. — А почему сегодня сказать нельзя?.. Какая разница: что сегодня, что завтра меня ругать будет. Опять заплачет, что у всех дети как дети, только ей такое счастье досталось… Но она так плачет, когда это говорит, что это совсем на счастье не похоже. Скорее, на ходячее несчастье.       Тарн слушает эти простодушные откровения и ловит себя на мысли, что с того самого заката на берегу не видел улыбки на этом обиженном лице. Он вспоминает, насколько неприятной и неуместной она показалась ему при первой встрече и как он хотел, чтобы она наконец исчезла. И Тайп сейчас смотрит на него так серьезно, как будто говорит:       Ну что ж.       Желание исполнено.       Счастлив теперь?       Всё это, конечно, только кажется Тарну. Вряд ли Тайп копается в его мыслях. — Ладно. Давай, я пойду. А ты не хнычь, окей? И вот что, Тайп: уверен, тебе много раз этого говорили, но… прекрати идти на поводу у Сана и его друзей. Ты не обязан делать то, что они тебя заставляют.       Тайп опускает плечи, устремляя взгляд под ноги; совсем тихим голосом звучит: — Они меня не заставляют. Я сам. — Ну как же. Сам. Нет, Тайп. Не верю, — Тарн убирает руки в карманы. — Ты, кажется, говорил, что врать нехорошо. — Я правда сам. — Ну-ну… Окей. Сам значит сам. Пока, — Тарн ещё раз кивает ему и уходит прочь.       Следующим вечером, примерно в это же время, он оказывается возле теперь уже знакомой двери. И только тогда осознает, что не знает, в какой квартире живёт Тайп. Конечно, можно было бы попытаться выяснить у Наи, но это будет как-то подозрительно. На его счастье из дома выходят двое: женщина средних лет и Тайп. Несложно догадаться, что первая — его мама. Мальчику что-то долго объясняют, пока он кивает, затем треплют по щеке, — и правда как несмышлёного малыша, — и уходят. Тайп разворачивается и уже хочет пойти домой, как замечает Тарна. — Привет, — первым здоровается Тайп. Без улыбки. — Привет, Тайп.       И снова это недоверие в глазах и хмурка на переносице. — Вот тут… тебе, — Тарн протягивает ему коробку с дорогой мягкой пастелью. — Я не разбираюсь, но в магазине сказали, что очень хорошие.       Тайп просто ахает, глаза мгновенно загораются… но почему-то снова начинает хмуриться, не решаясь взять заветную коробочку в руки. — Не понравились? — обеспокоенно интересуется Тарн. — Понравились, — шепчет Тайп, а у самого губы блестят от слюнок. — Что тогда не так? Бери. — Они очень дорогие… Те дешевле были.       Тарн пожимает плечами: — Ну не было тех. Короче, если эти хорошие и тебе подходят, давай бери их и дело с концом.       Кончиком языка Тайп облизывает верхнюю губу. Затем он принимается раскачиваться с пятки на носок, выпаливая: — А у тебя большой?       Тарн действительно не сразу понимает его: — В каком смысле? — Ну… там, — Тайп кивает на ширинку джинсов Тарна, — большой у тебя?       Чё, блядь?.. — Эм… Слушай, я, конечно, все понимаю, но это уж как-то слишком, Тайп. — Нельзя спрашивать? Я… Я просто хотел узнать, больно будет или нет… Вот. Да-да… Я не хотел тебя рассердить. У Сана и других не очень большие. Но вдруг у тебя… — Так, — Тарна осеняет жуткая догадка, а ещё он бы очень хотел сейчас увидеть физиономию Сана, знай тот, как оценивает этот простодушный бедолага его мужское достоинство, — ты о чем вообще подумал? Что мы с тобой… Что я тебя… как они? — Да. А разве ты не будешь этого делать? Мне больше нечего тебе дать за пастель. — Ничего и не надо, Тайп. И перестань, пожалуйста, говорить и думать о таких вещах. Ты ни с кем не обязан этого делать, ни за какую вещь на свете.       Тайп закрывает лицо руками. Тарн понимает: ему всё-таки стыдно за свои «предложения». — Тайп, возьми, а то меня дома ждут. Я бы пошел.       Мальчик отрывает ладони от лица и, все ещё краснея, осторожно берет такую дорогую для него во всех смыслах пастель: — Спасибо, Тарн… — Ну… Это ещё что-то вроде извинений. За тот случай на пляже… И вообще, в том, что вчера произошло, есть и моя вина. Сан просто мне так отомстил. А ты под горячую руку попался. — Тарн, — Тайп улыбается, — ты такой добрый! За что он тебе мстит? Что ты мог ему сделать?       Тарн смотрит на него и понимает: улыбка, какой бы она ни казалась глупой или неуместной, идёт Тайпу гораздо больше слёз. Но кое-что сказать придется. Каков бы ни был риск вновь лишить это улыбающееся личико радости: — Ничего. Это неважно. Тайп… Я извинился перед тобой. Но это — всё. Ты ведь можешь понять, что не стоит искать в моем лице друга… это просто пастель. В счёт извинений. Постарайся меня понять. — Я понимаю, — с грустной, но все равно улыбкой, отвечает Тайп. — Ты боишься, что над тобой начнут смеяться, если ты станешь со мной дружить? — Тайп! Ну это-то здесь при чем?       Тарн вот-вот сгорит от стыда. Правда из уст Тайпа жжёт лицо. — Ничего страшного. Я понимаю, — следуют несколько быстрых кивков, — когда-то мама моего лучшего друга Лонга так и сказала мне: прекрати вертеться возле моего сына, над ним и так все смеются, что он общается с таким безмозглым идиотом. Вот… всё в порядке, Тарн. Я не буду вертеться возле тебя. Я не хочу сердить твою маму и тебя самого.       … моего лучшего друга… он даже не сказал: «бывшего» лучшего друга. Как же так, Тайп? Почему, Тайп? Почему все так, Тайп?       Тайп уходит, а Тарну хочется провалиться сквозь землю. Вечером его, ссутулившего плечи, спрашивает мама, когда он поднимается к себе: — А почему со старым? Ты вроде новый рюкзак хотел купить. Не хватило? Мог бы сказать мне или отцу. — Все в порядке. Этот ещё сгодится. Похожу с ним.       Надо встряхнуться. Или хотя бы отвлечься. Ная.