Улыбка

— А ко мне перед самым открытием Лонг приходил, вы, наверное, просто не пересекались… — Лонг? И что ему надо было от тебя? Решил напоследок испортить такой день?       Тарн даже рад, что они не пересеклись, иначе он бы вряд ли сдержался, если бы своими ушами слышал, как этот «лучший друг», натравленный на малыша Саном, говорит ему гадости.       Они сидят на кровати Тайпа, между ними, на низком столике-подставке, чай, заваренный Тайпом, совсем как в старые времена на их с мамой кухонке, набор пирожных и тайская еда на вынос. У Тарна, конечно, возникла идея отметить это дело шампанским, но Тайп, улыбнувшись, тихонько потянул его за рукав от витрины с алкоголем к отделу с китайским чаем. — Нет, что ты! Наоборот… Он так долго просил у меня прощения, он очень раскаивается… — Ну конечно, как же, раскаивается. Прибежал, когда у тебя все хорошо. Где же он был, когда…       Тарн мысленно одёргивает себя: зачем сейчас напоминать мальчику про «тогда»… Нет. Нельзя. — В общем, не верю я ему, Тайп. И ты тоже, прошу тебя, будь поосторожнее с ним. — Тарн, — Тайп двигается боком и кладет голову ему на плечо, — он просто попал под влияние Сана… Сегодня он был очень искренним, даже заплакал, когда я попросил его остаться, но он все равно ушёл… ещё раз попросил прощения и ушёл. — Нечего ему там делать. И прощения твоего он не заслужил. И дело не в Сане. Своей головы разве нет на плечах? Ах, да, он же часть его стада. — Знаешь… А Ная сказала, что с Саном почти никто не общается. Там была какая-то нехорошая история. И от него все отвернулись, все его друзья… Мне жаль его. Я знаю, каково это — когда ты совсем один.       Нашел кого жалеть, Тайп… добрая твоя душа.       Тарн осторожно снимает столик на пол и притягивает Тайпа в объятия: — Ты больше никогда не будешь один, малыш.       Тайп только плотнее жмётся к нему, тихо спрашивая: — А никогда… это сколько дней, часов и минут?..       Тарн сдувает локон с его лба: — В каком смысле? — Ну… Ты же снова уедешь, когда закончатся каникулы? Вот я и спрашиваю: твое «никогда не будешь один» — это сколько?       Почему у Тарна вновь штормящее море в душе? — Тайп, — Тарн сильнее накрывает его собой… совсем как на той картине, — никуда я больше от тебя не уеду. — А… — Тайп мгновенно убирает голову с его плеча и сейчас с такой раненой надеждой заглядывает ему в глаза, — а как же учёба? Тебя что… выгнали?       На последнем слове малыш так виновато округляет глаза, что Тарн издает невольный смешок: — Нет, конечно, — Тарн треплет его по макушке, — я уже направил документы на перевод в Бангкок. Специальность та же, правда, меня предупредили, что после Нового года надо повторно сдать экзамены за первый семестр, но это ерунда. Жаль только, что полгода жизни потратил… не на то.       Тайп бегает взглядом по его лицу, а затем так по-детски хватается пальчиками за рукав футболки Тарна: — Ты уже рассказал родителям?       Тарн кивает, убирая локон за ухо Тайпа. Шторм в груди сменяется безмятежным штилем. — И они не против? — Не против, малыш.       Тарн не сомневается: мальчику очень хочется выпытать у него причину… хотя и сам ее знает, но его столько обманывали, столько предавали в жизни, что он боится. Пусть совсем чуть-чуть, где-то в самом дальнем уголке своей хрустальной души, но боится. Тарн давно уже твердо решил: он будет тем, кто избавит Тайпа от страхов. Он будет тем, кто возьмёт любую его боль на себя. — Тайп, — он с обеих сторон накрывает уши мальчика пальцами, — я хочу быть с тобой. Я больше не прощу себе ни единой минуты вдали от тебя. Понимаешь?       Кончиками пальцев Тарн тихонько ласкает нежные мочки ушей Тайпа, а мальчик кладет свои руки поверх его и слегка отодвигает их от себя, шепча: — У тебя в ладонях будто океан шумит.       Как же Тарн скучал по самым теплым, маленьким мудростям своего Тайпа. Как же в той дождливой осени и холодной зиме он тосковал по запаху солнца и океана, что пропитали волосы Тайпа, по воспоминаниям о золотистых закатах, падающих звёздах, вечерах, когда кажется, что каждый миг имеет значение, — по всему тому, что сияет в глубине этих прекрасных глаз.       Тарн наклоняется так, что кончиком носа ведёт вдоль упрямо выгнутого носа Тайпа. Его ладони спускаются к плечам мальчика. Тайп, кажется, теряется, но он и не думает ретироваться. Только позволяет Тарну придвинуться ещё ближе. У обоих бешено колотится сердце, от близости лиц все сливается перед глазами. Тарн наклоняет голову, размыкает губы, ещё мгновение — и накроет ими другие — теплые и трепещущие…       Поворот дверной ручки.       Чин.       Ууу… Ная! Хотя бы сегодня не могла его подольше потискать?       Тайп хихикает, роняя личико ему на грудь, а Тарну только и остаётся, что погладить его по спине и тоже улыбнуться, пусть и с досадой. — Эмм… Я помешал? — Чин поджимает губы, сдерживая веселье.       А то ты сам не видишь? — с налётом раздражения на лице, мысленно огрызается Тарн. Напряжённую ситуацию спасает Тайп: — Чин! Садись к нам, здесь полно еды, чая и сладостей.       Чин кивает мальчику, а тот осторожно интересуется: — Ты не против, если Тарн у нас переночует? — Не против, — отвечают ему, подмигивая, — только надо взять у коменданта матрас с подушкой и постельное белье, — он смотрит на Тарна, — спать придётся на полу. — Догадался, — отвечает Киригун. — Нет! Ты ляжешь на моей кровати, а я — на полу! — Тайп, — Тарн гладит мальчика по щеке, — там кровати такие жёсткие были, я уже привык, так что лягу на полу, мне так удобнее, хорошо?       Тайп пожимает плечами: — Как хочешь, Тарн.       Как хочешь, Тарн. А у самого — брови хмурятся и взгляд потухший.       И на что ты успел обидеться, малыш? Или… Это я чего-то не понял…       Свет погашен. Только слабое лунное полотно разделяет их. Оба лежат на боку, не смыкая глаз. Оба примкнули взглядами друг к другу. Вдруг смутившись, Тайп начинает хихикать, прячась за концом одеяла. Тарн приставляет палец к своим губам: — Т-ш-ш.       За его спиной начинает ворочаться на своей кровати Чин. Парни замирают, но уже через пять минут игры в гляделки вновь раздается хихиканье, на этот раз — обоюдное. Чин свешивает на пол ноги и, покачав головой, сгребает свои постельные принадлежности в кучу и направляется с ними к двери. — Ты куда, Чин? Это из-за нас, да? Не уходи! Мы будем тихо себя вести, честно-честно, — тараторит Тайп, но Чин, криво усмехнувшись, подмигивает ему в темноте и, вновь покачав головой, оставляет их наедине.       Все веселье мигом улетучивается. Тайп двигается к стене, освобождая вторую половину кровати. Тарну не требуется объяснять словами. Десять секунд — и они лежат лицом друг к другу, но под одним одеялом. — Тайп… — кончиками пальцев Тарн гладит мальчика по левой щеке. — Что?.. — Тайп… — Ну, что-что? Что, Тарн?       А у Тарна такое чувство в груди, будто наперекор окружающей темноте свет торжествует и сердце открывается настежь, чтобы пропустить его через себя. Он зажмуривается, предвкушая сладкую неизбежность, а затем, следуя за лучом сердца, прижимается к губам Тайпа своими. И Тайп вроде бы отвечает на поцелуй, но сам резко отодвигается к стене, разрывая его. — Прости… — Тарн виновато ластится к его щеке кончиком носа, — надо было спросить разрешения, да?       Тайп ещё шире распахивает глаза, шепча: — Это потому что я нечаянно признался тебе и ты чувствуешь себя обязанным мне?       Тарн качает головой и снова тянется к его губам: — Это потому что я люблю тебя, Тайп. И если бы не мои дурацкие сомнения, я бы ещё полгода тому назад поцеловал тебя.       Тайп закрывает свое пунцовое смущение ладошками, а затем хватает Тарна за щеки и поцелуем прижимается к его губам. Губы Тарна раскрываются, словно он хочет что-то сказать, но все слова рассыпаются, ударившись о другие губы, что совсем неумело, но так отчаянно цепляются за его тепло. И если бы это была последняя минута жизни Тарна, он бы жалел не о беспощадной скоротечности мгновений, а о том, что почти не различает сейчас — в темноте и от близости их друг к другу — лица Тайпа.       Бережные объятия, разговоры молчанием, угомонившийся сердца стук и касания губ — бесхитростные, изучающие, по крупице познающие один другого. На смену первым, резким от первородного взаимного страха «а вдруг другому это не нужно, а вдруг я делаю что-то нет так…», напора, пришли тихие, неторопливые поцелуи.       Никакой лишней приторности. Они будто заново приручают друг друга, помня, что нежность тоже бывает с шипами, которые пронзают человека, стоит его лишить этой нежности. И с ней надо обходиться не менее осторожно, чем с болью. — Я люблю тебя, — Тарн рассыпает десятки кротких поцелуев по всему личику мальчика, — люблю, — дарит долгий поцелуй в висок, обволакивая собой своё неземное существо, — люблю… — Эй, — Тайп улыбкой щекочет ему ключицы, гладит плечо и утыкается носом в шею, — не повторяй так часто… теряется смысл.       Тарн не может прекратить улыбаться, слыша заговорщицкий шепот: — Я тоже тебя люблю, Тарн.       Оба знают, что проведут эту ночь в самом надёжном месте — в объятиях друг друга. — Мне утром мама звонила. Сказала, что так гордится мной… Первый раз в жизни сказала…       Тарну требуется немало усилий, чтобы не заплакать. Теперь он точно знает, что значит признание в любви на одном из восточных языков: я возьму твою боль на себя.       Ещё долго Тарн будет укачивать в руках своего драгоценного мальчика, кутая его ни сколько одеялом, сколько своими руками.       Пусть небесные тела пролетают над нашим маленьким миром, унося с собой историю о нас в самые дальние уголки Вселенной, а тебе, мой славный мальчик, они оставят яркую тропинку в небе, словно чистого льда слезу, которую ты непременно заметишь и безмолвно подаришь ей своё заветное желание. А теперь засыпай, мой Тайп, засыпай со звёздной пылью на ресницах и знай, что твое желание обязательно сбудется.

***

— Тарн! Посмотри! Океан до блеска натёр берег, песок причесал и разложил камушки по порядку! Совсем как человек… Я всегда тебе говорю — и вода, и небо и земля — они живые!       Тайп слёту хватается руками за его плечо и шею, а Тарн кружит его, чувствуя океанскую пену у ног и безграничное счастье в груди. Отныне он знает: ошибки лишь точнее настраивают навигатор сердца. А когда, наконец, перестаешь сопротивляться жизни, то думать становится свободнее, а дышать — легче. Отныне, что бы они делали, они дарят друг другу поводы сиять ещё ярче.       Проведенные вместе каникулы подходят к концу. Последний вечер на острове, а затем они вернутся в столицу.       Вместе.       Обоим так нравится это слово.       Надурачившись, набаловавшись, как дети, сидят на песке, созерцая такой любимый обоими закат. Тарн вспоминает, как накануне они встретили Сана. Тот, конечно, не удержался, чтобы не бросить в сторону держащихся за руки мальчиков гадость, которая даже не задела пару — настолько непроницаем их купол, сотканный из тепла, добра, любви и света. А ещё Тарн не мог не заметить зависти в глазах Сана. Зависти их счастью.       Мама Тайпа пока не совсем «понимает» природы их отношений, все ещё опасаясь, что сын «опять свернул куда-то не туда», но Тарн не намерен отступаться, он знает: ей просто нужно время. Его родители отнеслись ко всему проще. Тарну вообще кажется, что они это давно подозревали, а все шутки про «подружек» были призваны вывести его на чистую воду.       Океан накрывает их вуалью прохладного бриза. Тарн обнимает любимого со спины, а Тайп не может не развернуться и не подарить ему своей такой дорогой сердцу Тарна улыбки: — Я хочу, чтобы ты мне всегда улыбался.       Так бывает. Настоящая любовь отзывается на любовь эхом души, совсем тихим, но его уже невозможно заглушить.