Ворона

За окном светит пронзительно, солнце прорывается в комнату, вываливаясь из окон горячими квадратами и почти что имеет запах. Тяжёлый душный запах. Он не проникает в дом, и беленая печка, шкафы с посудой, стол и старый диван остаются прохладными, пахнут осенней свежестью и немного сыростью. Сырым тянет от дверцы в полу, в широком коридоре, ведущей в тёмную подземную комнатушку с едой. Солдат хмурится, разглядывая пылинки, как в киселе, кружащие у полупрозрачных небольших, размером с само окно, штор. Он уперто молчит, цепляется взглядом за трещинки в побелке старых рам, хочет наговорить много, возражая, но молчит. Женщина опять упирает руки в бока и на несколько минут застывает этой статичной фигурой, сверлит взглядом то тёмные бревна стен, то сгорбленную спину Солдата. - Ну не хочешь, не спи. Но к Чусовой я тебя не пущу, сиди в доме и не возникай, - она шумит позади, выдвигает ящики полок и снова возвращается, громыхая посудой о стол рядом с ним, - Нечего делать - ножи поточи. И тут же выходит в коридор, там хлопает дверью, закрывает ту поплотнее, чтобы внутрь не пробрался вязкий полуденный зной. Солдат не успевает и слова сказать, автоматически продумывает как бы не заметнее можно было пробраться наружу через заднюю дверь или выйти сквозь пустующую пристройку, пахнущую крупным животным; мысли обрываются, как только он натыкается на ножи. Четыре кособоких, потрепанных столовых ножа лежат на столе прямо перед ним. Кончики пальцев начинает ощутимо покалывать от предвкушения позабытого уже ощущения, когда оружие, нечто действительно опасное, лежит у него в ладони, срастаясь и превращаясь в продолжение руки. Оружие с оружием. На улицу тянет уже не так сильно, как к ним. Пусть они и сильно не дотягивают до удобных, крепких и сбалансированных, какие были у Солдата обычно, они все же оружие. Они - эта несуразная четвёрка - как вода в пустыне, первые, кто попал к нему в руки с того самого момента. Он тогда долго был сам себе хозяин, он и его хвост, чуткий нос и вкус крови в пасти. Только помнил себя он тогда ещё хуже, чем сейчас. Помнил, что нельзя было умирать - не было приказа, значит ни в коем случае нельзя. Помнил, что была Мать, крупная серая волчица, что он почти не мог двигаться, а она слизывала его слезы и таскала ему мясо, пока не удалось самостоятельно встать на ноги. Ноги тогда повели его дальше, лёгкие, быстрые. Будто раньше их вовсе не было, будто висели на них неподъёмные капканьи пасти. И серая Мать осталась позади и рябые рыже-бурые волчата трехлетки, крупные, но не достающие до него ростом. Он видел других волков и знал, что их трогать не стоит, да и те его обходили стороной, видел тонконогих косуль и знал, что их надо догнать и рвать зубами горячее мясо. Видел людей и знал, что к ним надо выйти и договориться, для своего же блага. Но люди его гнали, а почему - он не знал. Эта не прогнала. И людьми от неё не пахло, он даже сначала спутал её с бывшими хвостатыми знакомыми. Хвоста у неё не было, зато от неё пахло чем-то тёплым, от чего живот поджимался и из пасти капала слюна. Он, как обычно, хромал на левую переднюю, принюхивался и осторожно крался, припадая к земле брюхом. Эта почему-то казалась большой, хотя зоркие глаза говорили об обратном. Он не умел в тот момент думать так много, он знал только про волков и косуль. И он не особо думал, почему на третий день вылазки на открытую поляну, из-за высоких сосен к приземистому строению с запахом дыма, около его морды шлепнулся на сочную зелёную траву кусок прохладного мяса. Он проглотил его почти целиком и решил, что думать вообще о чем-то в этот момент будет глупо. И не думал. А потом как-то получилось вспомнить чуть больше. И как очутился в этих тёмных хвойных лесах после неудачной миссии, и как ощущаются руки и одежда поверх них, и как приятно, кисло пахнет домашний хлеб. Откуда он вообще знал, что такое "домашний хлеб", снова решил не думать. Ворона кормила его незнакомой, но вкусной едой, пускала его в дом, который из-за толстых бревенчатых стен казался непривычно безопасным местом, и не следила за перемещениями по местности. Солдат не сразу это отметил - он обошёл округу в радиусе четырёх километров, проверяя территорию, возможные пути отхода, варианты точек для отстрелки. Не нашёл ничего кроме наклонного спуска к реке совсем недалеко, высокого отвесного каменного берега на другой стороне, пары полузаросших дорог и густого леса. Сосны, ежевика, непроходимый бурелом. А дороги длинные и ведущие неизвестно куда. Он пробовал пройти по ним, но слишком долго никуда не выходил и потому возвращался обратно. И только в сумеречной темноте, у квадратика света, падующего из окна на улицу, понял: никто не дал ни одного приказа, ни к кому не было предписанной необходимости вернуться, не были указаны временные рамки и форма отчётности. Он запаниковал. Захрипел, как будто попал лапой в капкан, упал на четвереньки, разрывая в немом крике пальцами сырую жирную землю. А потом как тяжёлое одеяло накрыло спокойствие. Ощущение, чем-то похожее на сон в криокамере, когда все вокруг есть, но ничего не волнует. И тогда Ворона показывала живые картинки из своей головы. Он спросил потом, так ли это - сказала, что так и есть. Она тогда дала ему горького горячего чая, заставила выпить до дна и лечь на диван. Солдат помнил, что она ещё какое-то время сидела рядом и он хотел сказать, что сон ему не необходим, но не успел, потому что уснул. Она и в другие, следующие дни показывала ему эти картинки из головы, если он снова терялся в себе или просто просил. Когда не копалась в огороде или не была занята готовкой, когда не уезжала на чёрном животном, похожем на большую косулю, по одной из дорог на долгие восемь или десять часов. Она в такие дни говорила "не уходи, пожалуйста, далеко от дома", но даже если Солдат уходил, никак не проверяла и, наверное, не знала об этом. Но она запрещала отходить от дома в жаркие дни с двенадцати до трех после полудня. Солдат мог не выполнять этот приказ, говорил про высокую скорость регенерации и устойчивость к внешним воздействиям, но Ворона строго глядела прямо в глаза и он слушался её, как привык слушаться куратора. Хотя знал, что, если захочет, может без усилий сломать ей шею одной рукой, живой. Железная барахлила и двигалась неохотно с того самого момента, когда он лишился хвоста и четырех лёгких лап. Не хотелось пачкать кровью её рубашку. Ему нравилось сидеть рядом и рассматривать корявые узоры, тонкой ниточкой красные на белом. Ворона говорила, что это птицы, Солдат фыркал и говорил, что на птиц это похоже меньше всего. Он знает, как выглядят птицы. Ворона иногда показывала свою птицу, с загнутым клювом и маленькой головой, с рябыми светлыми крыльями и круглыми жёлтыми глазами. Он таких раньше не видел, но знал. Ещё она называлась Вороной, хотя птица ее была не этой, другой. И упрямо звала его Серым, объясняя этот тем, что зовёт так всех из волчьей породы. Солдат, как обычно это делал, смирился и принял новый позывной. - Я закончил, - Солдат захлопнул дверь за собой, как это делала Ворона и хмуро уставился на женщину. Она на секунду повернула голову в его сторону и вернулась к своему делу. Нож, сжатый в его руке, она проигнорировала. - Молодец, можешь отдыхать, - кивнула она. От недалекой реки заманчиво тянуло водой и тиной. В тени, у самой стены одуряюще пахло травой. А из-за горячего солнца запах этот фантомной пряностью оседал на языке. Солдат не знал, что значит "отдыхать", поэтому просто плюхнулся рядом с женщиной на низкую, почти у самой земли скамью. - Я... - неясно прохрипел он, коверкая сложные русские звуки, - Я хочу его забрать. Себе. Нож не боевой, но приятно греет руку гладкой деревянной ручкой. Успокаивает тем, что есть. - Зачем? - Надо. Солдат опускает голову, вжимает её в плечи, групируясь в позицию "я буду спорить столько, сколько надо, но я его заберу". Ворона только головой качает, ловко режет своим ножичком толстые нитки и собирает душицу в пучки. Тонкие ловкие пальцы, в таких бы не столовые ножи держать. - Оставь этот, я тебе получше дам. У неё нет сейчас карманов, но Солдат ясно видит - тянет из-за пазухи кинжал, простой, тёмный, лезвие с ладонь длиной. И ему рукояткой вперёд. У него были другие, но и этот неплохой, с маленькой закорючкой у начала лезвия. Лёгкий, приятный. Он с трепетом принимает его. Он уже знает, что значит слово "подарок". - А этот отнеси обратно на кухню. И возвращайся, поможешь там... Где-нибудь над столом, вот, повесим сушиться. Будем потом чай пить. Пошли, пошли.