Плачь и танцуй одновременно

      Мы сидели в немецкой студии и давали очередное интервью после выступления на радио. Я почему-то излишне часто отвлекалась на посторонние мысли и почти не вникала в суть вопросов из-за чего говорил в основном только Дамиано. Но я очень скоро почувствовала, что ему стало некомфортно отвечать только одному. Томас и Итан плохо знают английский язык, поэтому помочь не могут, тогда мне пришлось взять инициативу в свои руки. — Какие у вас есть фобии? — Спрашивает русоволосая журналистка и оглядывает всех нас с приветственной улыбкой, от которой тоже невольно хочется улыбаться. — Дамиано? — Э… ну… самые главные, которые я могу особо выделить и поставить на первое место, так сказать, это страх высоты, — я даже увидела легкий испуг в его глазах. Хватаю его за руку и ободряюще улыбаюсь, журналистка посмотрела на это, как на романтический жест. О нет, — и… страх одиночества. Да, это пожалуй, две самые главные фобии. — Он старается улыбнуться и поворачивается ко мне. Я вижу как Дамиано испугался и напрягся. Хоть мы и стараемся быть достаточно откровенными и отвечаем иногда даже на те вопросы, на которые бы не стоило, но все же есть темы, на которые говорить не хочется. От слова совсем. Но пока мы ещё новички, так сказать, приходится отвечать на все сразу и честно. Не помню, чтобы мы кому-то не ответили хоть на один вопрос. Хотя помнится какой-то очень известный продюсер, с которым нам посчастливилось познакомиться в одном французском ресторане, сказал нам, что мы должны быть более жесткими и требовательными, иначе шоу-бизнес долго нас терпеть не будет. Я удивилась его словам, а очень скоро и вообще про них забыла. Сейчас зачем-то вспомнила. Не думаю, что даже лет через пять мы будем такими. Зачем становиться тупой копией тех, кого и так сейчас на сцене навалом? Дамиано все еще смотрит на меня с легкой, тревожной улыбкой. Мне хочется крепко обнять его и успокоить. Но я понимаю, что вот так вот прервать интервью я не могу… или могу? — Виктория? Что насчёт тебя? — Кажется, моя пауза затянулась. — Какие у меня есть фобии, — снова задаю этот вопрос сама себе, — скорее замкнутые, маленькие, переполненные людьми помещения. Возможно, этого боятся все. Но я прям вне себя от мысли, что могу попасть в такую ситуацию. А так особо каких-то ярко выраженных, конкретных, так скажем, фобий у меня нет. — Думаю, все мы немножко Виктория. — Кокетничает женщина и смеётся, глядя в камеру. Мы все посмеялись. Центр тяжести сместился на парней, которым приходилось на ломаном английском объясняться. Думаю, они справятся, мы всегда рядом и можем помочь. Но, кажется, здесь в помощи очень нуждался лишь один человек, сидящий слева от меня. Дамиано побледнел, все ещё сжимая мою руку. Господи, зачем задавать такие вопросы? Кому интересно какая у кого фобия? Это просто глупо. Вообще сегодняшний наш день не особо удался. Я почти всю ночь не могла сомкнуть глаз, потом мы долго не могли решить как оденемся, произошли технические неполадки на радио из-за чего Дамиано чуть не лишился голоса и слуха одновременно, теперь эти неловкие вопросы… скорее бы вернуться в отель и лечь спать, я чувствовала себя ужасно. Только мы ответили на этот вопрос, как у журналистки новый. — Вы когда-нибудь дарили самодельные подарки своим мамам? Новый удар ножом в спину. Черт, что ж за день то за такой… опускаю голову, чтобы не показывать на камеру блестящих от слез глаз. Конечно, я понимаю, что отвечать придётся, но внутри меня снова разразилась страшная боль, разрывающая меня на две части. Дамиано посмотрел на меня и положил ладонь на спину, медленно водя ею, чтобы успокоить. Это немного подбодрило меня, я вспомнила, что мы здесь не одни и нужно дать ответ. Наверняка всем заметна моя заторможенность. Смотрю на парней. Они сочувственно посмотрели мне в глаза, на них не было лиц, потому что все были так обеспокоены за меня. Бросаю краткое «да» и умолкаю, пряча в глубине души настоящую истерику, боль и обиду. Конечно, она не знала о том, что можно спрашивать, а что – нет, перед ней лишь типичный, заготовленный, точнее, вырезанный из интернета продюсерами, – перечень вопросов. И как бы от таких вопросов скорее неловко нам, потому что журналистам зачастую вообще по барабану что мы ответили, от чего смутились и что нам не понравилось. После последних, как оказалось, двух вопросов я впала в какой-то транс и осталась там до самого окончания съёмки. Все активно засобирались, а я так и осталась на своём месте, глядя в непроглядную пустоту на ковре. Мне не хотелось ни с кем общаться. Я чувствовала одиночество и тревогу, от которых когда-то мне удалось сбежать и попасть в руки к парням. Но сейчас, думаю, это была просто хорошая эмоциональная встряска, а то в последнее время мое моральное «я» совсем раскисло и показало фак. Так хотелось закрыться в отеле и как следует выплакать всю боль в подушку, чтобы меня никто не трогал и не нарушал мои личные границы, не рушил мой маленький мир, не видел и не доставал вопросами. Когда у тебя нет самого близкого человека на свете – мамы, то любое упоминание о ней в каком бы то не было возрасте – самое больное чувство на свете. Хочется излить ей душу, поделиться всеми победами и рассказать о том, как сильно я устала от всего, что окружает меня. Но понимание того, что это уже просто невозможно, ломает меня и делает такой хрупкой, что вся лестница из побед и достижений вмиг рушится. По моему лицу расползлась глупая улыбка от воспоминания её светлого образа, с которым она покинула этот чертов мир, а глаза заслезились. Выдыхаю, замечая как чья-то фигура мелькает передо мной. Поднимаю глаза и вижу грустного Дамиано. Он протягивает мне руку, за которую я хватаюсь и встаю с этого проклятого дивана. Так получилось, что я не рассчитала с координацией и напором и почти свалилась на пол, но Дамиано вовремя схватил меня за руки и принял мое падение на себя. Я оказалась в его крепких объятиях. Мне надоело сдерживать слёзы, роняю голову ему на плечо и отпускаю стоявшие в глазах слёзы. Он что-то тихо шепчет на привычном итальянском и убаюкивающе гладит по спине. Совсем близко слышу голос Итана, который тут же умолк. Быстро стираю слёзы ладонью и поднимаю голову. Хорошо, что я не накрашена сегодня особо сильно. Итан раскис, почти плача вместе со мной. Стараюсь улыбнуться, чтобы не пугать и не сбивать с толку парней. Им не зачем терпеть мои слёзы и истерики. — Мы объяснили твою реакцию, ты в порядке? — Заботится Итан. — Спасибо, парни. Я в порядке, просто немного… расклеилась. Давайте сходим куда-нибудь в красивое место поужинать? Я очень устала и хочу спать, а нам завтра рано вылетать. — Да, конечно, Лео уже суетится, чтобы нам организовать ужин. — Я рада. Мы все ещё обнимаемся с Дамиано. Слегка толкаю его в грудь, пытаясь вырваться из плена его рук. Он еле-еле отпускает меня, все ещё одаривая печальным взглядом. Прошу его быть менее драматичным, интересуюсь его чувствами и ощущениями. Ему тоже было, мягко говоря, херово. Спустя пару минут ко мне подошла та самая журналистка, попросила прощения и выразила соболезнования. Мы с ней мягко улыбнулись друг другу, обнялись и расстались как хорошие знакомые. Потом сделали несколько фотографий с участниками студии (мне поправили мейк), к тому времени за нами приехала машина. Я почему-то резко почувствовала зверский голод. Мне нужно было очень срочно съесть какой-нибудь десерт и почему-то жареную картошку, запивая все это безалкогольным мохито.

***

Мы наелись, что называется, от пуза, быстро насытившись. Мне захотелось сбежать вместе с Дамиано куда-нибудь в одинокий парк и просто сидеть, смотреть на звезды. Не знаю, почему именно с ним. Может быть, потому что у нас с ним наиболее крепкая связь, и мы лучше находим друг с другом контакт. За ужином он сидел напротив и пилил меня взглядом на протяжении всего вечера. Именно пилил – по-другому я не могу это охарактеризовать. Это волновало меня, терзало и дико возбуждало. Он в последнее время излишне горяч и смел со мной, а после того нашего секса совсем стыд потерял… мне не хотелось ему сопротивляться или давать жирное, безотказное «нет». Даже не знаю почему. Мне что ли просто нравилось нравиться ему, быть его центральным любовно-сексуальным объектом. Звучало это, наверное, глупо и по-детски, так рассуждают лишь влюблённые девочки-подростки в период их активного взросления и формирования полноценной личности. Но мне было как-то плевать. Хоть я и вертела в голове одни и те же мысли, но в то же самое время они мне очень нравились. Возможно, это симпатия к Дамиано или какие-то романтические чувства, но пока нет уверенности, что они чисты, ясны и что они вообще есть, да и ему это навряд ли особо понравится… Мне удалось воплотить в жизнь свою затею. Мы с Дамиано шли по ночному парку недалеко от отеля и дышали свежим воздухом. Стояла тишина, был слышен лишь мой стук каблуков об асфальт и тихие затяжки Дамиано сигаретой. С ним было так легко, не нужно быть излишне болтливой, тем более мы итак всегда очень много говорим днём. Сейчас же поздний вечер, все за день устали. Хотелось просто насладиться присутствием друг друга и свежим, ночным воздухом. — Наверное, это очень паршивое чувство, да? — Как-то неожиданно начал разговор Дамиано. Я даже вздрогнула от неожиданности и сбавила шаг. — Ты о чем? — Ну то, что было на интервью. Я прямо испугался за тебя. На тебе не было лица. — Дами, давай не будем? Я только отошла от этого. — В укор смотрю на него, но он не собирается сдаваться, показывая всем своим видом, что я должна излить ему свою душу. Соглашаюсь, глупо улыбнувшись. Прохожу немного ещё и сажусь на скамейку. — Ты сильно любишь свою маму и скучаешь по ней? — Конечно. — Садится он рядом. — У тебя есть возможность приехать к ней и обнять, расспросить обо всем на свете, излить душу, сказать как ты сильно её любишь и прочее. Представь маленькую девочку, которая только начинает путь на большую сцену. Она полна решимости и уверенности, занимается подготовкой и поиском союзников, сообщников. И тут бац – теряет самого дорогого и близкого на свете человека. Что бы ты чувствовал? А что бы ты чувствовал, когда победил, а разделить счастье и радость не с кем или тебе больно, но ты не можешь никому толком довериться. Это как оторвать почку, забрать часть души, выколоть глаз или оглушить, захлебнуться под водой, не имея возможности выбраться из неё. Это просто чудовищно. Никому не пожелаю потерять… маму… Мои губы очерствели, подбородок задрожал. Шумно выдыхаю, обводя глазами тени ровно подстриженных кустов. Дамиано выбросил сигарету и замолк. Мы сидели в каком-то куполе тишины приличных десять минут. Не знаю, о чем думал Дамиано, изменил ли ко всей ситуации или ко мне отношение, но мне было чертовски тошно прокручивать все это в своей голове… вновь. Чудовищные мысли. Чудовищная тема, просто ублюдская. Я не виню ни в чем Дамиано – он лишь просто заинтересованное лицо, попросившее рассказать о своих чувствах. Я могу довериться ему, точно знаю это и просто чувствую. Одновременно поворачиваемся друг к другу и глупо улыбаемся, даже, скорее, ухмыляемся. Сквозь темноту вижу лишь его уставшее, красивое лицо с слегка потекшим карандашом под глазами. Мне хочется просто сидеть с ним здесь вечность и смотреть ему в глаза, молчать и разделять на двоих райский, ночной воздух. Он слегка наклоняется ко мне, проводит большим пальцем по моей щеке и целует. Спонтанно, нежно, почти что ласково. Двигаюсь его губам навстречу, закрываю глаза. Дамиано пододвигается ко мне и полностью берет мое лицо за скулы в свои ладони. В нос бьет резкий запах табака, а в губы ударяет поток нежности и страсти. Я слабо улыбаюсь, препятствуя его поцелую. Но Дамиано слегка давит пальцами на мои скулы, углубляет поцелуй, вводя язык. Ловлю его и играюсь с ним, почти растаяв на месте.