Плачь и танцуй одновременно

      Когда я заметил мужскую обувь, то сразу же понял её владельца. Факт такой скорой нашей с ним встречи и то, что он, возможно, видел это всё пугало меня больше всего. Огромных усилий мне хватило, чтобы поднять глаза и посмотреть ему в лицо. Итан тут же накинулся на меня, грубо схватив за воротник рубашки. Грубо приставил к стене и слегка надавил на горло. Лучше бы он доделал это до конца. Я видел боль и разочарование, злость и страх в его глазах. Эта сильная, жгучая смесь не давала мне шанса на выживание. Его глаза потемнели и обуглились до чёрного цвета. Я был уверен, что он ударит меня кулаком по лицу. И ни капли бы не пожалел, даже если бы это случилось. Но вместо этого Итан лишь отпускает меня и укоризненно смотрит прямо в глаза некоторое время. Клянусь, я видел всю ненависть и злость в его лице. Я видел насколько он возненавидел меня, счёл меня предателем, сущим чудовищем и уже собирался уйти, чтобы немедленно рассказать Вик. Конечно, он имеет на все это полное право. Его «нападение» на меня как-то встряхнуло мой разум, дало мне глоток свежего воздуха, опьянение вдруг куда-то ушло. Я вернулся сознанием в настоящее и только сейчас начал осознавать всю реальность происходящего. Осознавать всю тяжесть и боль этой страшной ситуации. И тут же возненавидел себя совершенно также сильно, как и стоящий все ещё напротив меня друг. Мне хотелось разбить все. Все, что окружало меня. Просто застрелить ту шлюху, которая явилась помутнением и разрушила мою жизнь. Я хотел где-бы то ни было раздобыть револьвер и прострелить свою тупую башку. Но винить что-то или кого-то в грязи, которую заварил я было тупее, чем пытаться выклянчить у Вик прощение - она ни за что на свете не простит меня. Итану стало тошно смотреть на меня и он, резко развернувшись, отправился на выход. Почти на пороге хватаю его за кисть руки и прошу, почти умоляю на коленях (только ради Вик): — Не говори ей. Я сам… Его взгляда было достаточно, чтобы понять, что он вряд ли исполнит мою просьбу, буквально мольбу. Остаюсь в этом ебаном туалете один, отрезанный от всей этой кошмарной реальности. Я не могу с ней свыкнуться, не могу принять все, что случилось со мной. Словно это все делал не я… кидаюсь к раковине и смотрю в мутное зеркало. Долго рассматриваю своё ублюдское лицо и пытаюсь понять - что заставило меня даже в таком состоянии пойти на эту грязь? Что? Какая часть меня решилась на предательство, измену своей любви? Крепкая любовь к Вик никуда и никогда не исчезнет. Но что? Что заставило меня прыгнуть в пропасть? Свалиться со скалы, держа в руке её преданное мне до конца сердце. Без какой-либо ответственности и понимания разбить его об острый, тяжёлый скал. А теперь нести оставшиеся от него осколки на её суд, признаваясь в самом грязном и отвратительном поступке за всю свою жизнь. У меня не было сил, чтобы описать какое я чудовище и ничтожество. То, что строилось на крепком доверии спустя года, рухнуло за секунду. За ту чёртову секунду, когда я схватил шлюху за руку и затолкал сюда, совершенно не отдавая себе в этом отчета. В ту секунду уже было можно простреливать себе висок. Сама мысль об измене должна была пошатнуть меня, ударить хорошенько по лицу и даже, если нужно было, – убить! Силы из меня окончательно вышли вместе с осознанием и принятием себя. Вся эта обстановка, эти чудовищные мысли, представление того, что случится с Вик вывели меня из себя ни на шутку. Я замахнулся и со всей силы врезал кулаком в зеркало. А потом ещё, ещё и ещё. Оно громко треснуло, осыпаясь по всей раковине мелкими осколками, в отражении которых было мое жалкое, перекошенное от слез и боли, лицо. Руку пронзила резкая, жгучая боль, которая с каждой секундой увеличивалась. Я в помутнении от боли и шока видел как по ней стекают темно-красные сгустки крови. Они обволакивали пальцы, стекали во внутрь ладони, окрашивая кожу в ядовитый цвет. Я покончил со всеми зеркалами в этом гребаном туалете. С каждым из них, который видел мою дешевую еблю. Я по-другому её не назову. Когда моя рука была покрыта кровяной пленкой вплоть до локтя, залила раковину и часть пола, мои чувства слегка притупились из-за невыносимой боли. От которой хотелось орать и драть себе связки. Ледяная вода, хлыщущая на свежие раны не приносила облегчения. Кровь лишь шла сильнее, каждая капля заставляла меня испытывать такую жгучую боль, что я потел и покрывался мурашками, грыз собственные губы и по-тихому стонал. Я хотел просто отрубить эту несчастную кисть. На место моральной боли наступила физическая, которая в разы, как кажется на первый взгляд, сильнее. Она всего лишь притупляла все эмоции, из-за неё я не мог думать ни о чем больше. Рву закатанный рукав рубашки и кое-как заматываю ею кровоточащую руку. Пора выбираться отсюда. Я должен все немедленно рассказать Вик. Это обязательно должен сделать только я… Вылетаю из туалета, едва не сбив дверь с петель, хотя стоило бы и быстро ищу ребят взглядом. Вик заметила меня раньше и позвала, махнув рукой. Рвотный комок стоит в горле, а на щеках блестят слёзы от невыносимой боли (как физической, так и моральной). Я был задушен собственной тенью совести. Мне был поставлен смертельный укол в шею, в саму сонную артерию. И каждый мой шаг, каждый вздох и поднятие глаз на неё резко сокращали мне остаток жизни. Кое-как дохожу до злосчастного дивана, заранее спрятав руку глубоко в кармане брюк. Ничего страшного не случится, если я потерплю некоторое время. Вик куда больше придётся тереть, когда она узнаёт всю-всю правду… — Ты где был, Дамиано? Мы искали тебя, кажется, вечность! Итан и Томас прошли весь клуб от и до, но так и не нашли. Вик подсаживается ко мне поближе и касается своим бедром моего. Проводит рукой по ноге, оставив её на колено и улыбается. Так светло и ярко, что я жмурюсь. От слез, от боли и обиды за неё. Какое же я чудовище, недостойное её. Мне так хотелось застрелиться, что ни о чем другом я даже думать не хотел. Стараюсь не смотреть на Вик, Итана и даже Томаса, глотаю слёзы и смотрю строго в пол. Вик заметила, очень быстро заметила, что со мной что-то не так. Она слегка нагнулась. Так, что попала в поле моего зрения. Её лицо очень изменилось. С радости и ликования она перешла на испуг и волнение. Блондинка трясла меня за плечо и расспрашивала что случилось. Забеспокоился и Томас. Итан же спокойно сидел и на все это смотрел. Я все ещё грею руку в кармане и как только слегка проворачиваю, чтобы поудобнее устроить её и не испытывать такой сильной боли, Вик тут же замечает это. Замолкает и без каких-либо слов вытаскивает руку. Кровь пропитала насквозь воображаемый бинт, сделанный в агонии из лоскутка от рукава рубашки. Разматывает мою руку, и её лицо окутывает ужас. Вик тут же белеет и настойчиво требует разъяснений. Постепенно поднимаю глаза, в то время как мое сердце колотится в бешеном ритме. Сначала сталкиваюсь с Итаном. Даже он очень испугался за меня, глядя на руку как будто там не раздолбанные костяшки, а я не знаю что. Ужас, окрасившись лица всех троих не описать словами. Он буквально душил их. Вик вскочила и по-моему намеревалась вызывать скорую. В каком-то помутнении и шоке я плохо слышал и видел. Но их эмоции и перекошенные от страха и ужаса лица я не забуду никогда... — Вик, сядь. Ничего страшного не произошло. Давайте возвращаться в отель. — С кем ты подрался? Или что это? Скажи мне, Дамиано, скажи! Я имею право знать! — Кричала Вик, то прикладывая руку к своим губам и целуя её, то дуя на неё горячим воздухом. Я шипел и все никак не мог прийти в себя и заговорить. — Да что ж ты, мать твою, молчишь то?! — Я сказал, что мы должны вернуться. Все разговоры там, за нашей дверью. — Тарабаню стальным голосом и встаю, схватив пиджак. Оцепенение, окутавшее меня не даёт мне ровно идти. Каждый шаг – огромное усилие. Вик вскакивает и идёт за мной, взяв под локоть. Очень быстро нас догнали парни. Мы вышли из клуба и сели в свою машину. За рулем был Томас, Итан на пассажирском и мы с Вик, как обычно, на заднем. Она больше не разговаривала со мной и даже не смотрела на меня, как и парни. Пока мы выезжаем и встаем в один ряд с машинами на дороге, в машине висит тишина. Такая, что мне кажется, что я оглох. Все погрузились в свои мысли, в свои миры. Их хмурые, грустные и уставшие лица будут преследовать меня в кошмарах. И как только спустя долгое, как казалось мне, время я осмелился посмотреть вперёд, в лобовое стекло, то совершенно случайно заметил своё отражение в зеркале заднего вида. Тот мейк, что остался после концерта растёкся по моему лицу вместе со слезами. Две чёрные дорожки, строго очерченные на щеках красовались на бледном лице. Шумно выдыхаю и опускаю голову вниз, зачесав влажные волосы к затылку. У меня нет больше сил ругать себя, корить, ненавидеть, проклинать. Я исчерпал это все, когда отчаянно бил зеркала в надежде, что это хоть как-то поможет мне вымолить прощение у Вик. Слышу тихие всхлипы и как-то на автомате поворачиваю голову к ней. Она съежилась и прильнула к углу. По её дрожащему подбородку стекали слезы, которые она старательно утирала рукавом блузки и пыталась не издать ни единого звука. Но наружу все же вырвались тихие стоны вперемешку с всхлипами. Беру её маленькую, ледяную ручку в свою и покрываю маленькими поцелуями, пытаясь успокоить. Каждый поцелуй жёг мои губы, которые скоро, кажется, начнут кровоточить. Но я продолжал даже тогда, когда начал лить собственные слёзы. Господи, блять как же это отвратительно жалко выглядело со стороны! Что-то сбивчиво шепчу Вик, после чего она поворачивается ко мне с красным и омытым слезами лицом. Не хочу подвергать её мучениям, не хочу ничего говорить. Но уже даже моё молчание было убийственным для неё. Выдыхаю и как можно ровнее говорю: — Вик, я… — Мы приехали, ребят. — Прерывает меня Томас, и Вик отвлекается на него. Тянется к ручке двери и скорее выходит. В воздухе висела моя рука, в которой я держал ее руку. Выдыхаю и опускаю её на колено. Мы в машине с Итаном. Он молчит. Молчит так, как будто укоряет, заставляет терпеть боль и вину. Но я и без того разбит… скорее дёргаю за ручку и выхожу на улицу. Холодный, влажный воздух бьет в лицо, развеивает волосы, падают капли начинающегося дождя. Вик снова берет меня под локоть и ведёт в отель. Мы кое-как добрались до номера. Я не помнил как дошел... мне казалось, что даже окружающие осуждающе рассматривают меня и заставляют испытывать чувство вины. Хотелось кричать, да так громко, чтобы разодрать себе все эти чертовы связки. Я понимал, что виноват. Но каждый укоризненный взгляд прохожих прожигал во мне все новые и новые дыры, сквозь которые утекала моя жизнь. Жалкая жизнь. Мы быстро миновали все коридоры и двери, оказавшись в своём номере. Прощаемся с парнями, и Вик закрывает дверь. Пока я сижу на диване и хлещу минералку из горла бутылки, Вик мечется и ищет аптечку в каждом шкафчике. Садится напротив меня и осторожно кладёт мою окровавленную руку на свои колени. Я наблюдал за её лицом, за её ручками и почти плакал. Она справлялась очень даже не плохо, преодолевая огромный страх и, наверное, отвращение. В её глазах мелькали лучики страха и боли. Самая коварная смесь. Но тем не менее, она аккуратно обрабатывала раны антисептиком, забинтовывала руку, поправляя каждую складку бинта. Вик делала это с такой нежностью и заботой, не желая сделать мне больно. Я в который раз получал укол совести. Лучше бы меня сбила машина, застрелил незнакомец, нежели я совершил это и теперь страшно жалел. Осталось самое страшное и убийственное – рассказать обо всем ей. Ранить её, убить её чувства, растоптать их и пустить по ветру. Ненавижу. Тихо выдыхаю и собираюсь начать. Но не могу. Все слова обрываются, теряются и застревают в горле. Я снова тру глаза и пытаюсь ровно дышать, чувствуя как душно мне становилось. Словно наступало удушье, которое было бы мне сейчас очень кстати. По-прежнему молчу, кусая щеки изнутри. — Дамиано, может все-таки расскажешь что случилось? — Всхлипывает Вик, собирая в ладонь окровавленные куски ваты. — Ты о чем? — Не прикидывайся дурачком, если не умеешь. Я хочу знать что или кто сделало с тобой это. — Она отпускает мою руку и пытливо смотрит в глаза. Её глаза потускнели, а губы были расправлены в тугую линию, подбородок едва не дрожал от новых слез. Я причиняю всем лишь боль… — Спасибо. Я… я… заступился за девушку и врезал… одному уроду, который приставал к ней. Выходил покурить на улицу. — Правда? Молча киваю, опуская лицо в пол. Я настолько боюсь потерять её, сделать больно, что не могу вот так сразу все рассказать. Не могу и не хочу, но должен. И эта тупая ложь не делает мне легче, а лишь ухудшает моё и без того отвратительное состояние. Хочу растаять, раствориться в воздухе, исчезнуть, укрыться от всех навсегда, никогда больше никого не видеть и не слышать. Я сидел с пустой головой и смотрел в пол, пока Вик была чем-то занята в ванной. Именно в этот кусок времени, пока сидел один в полутьме в гостиной, твердо решил сказать ей всю правду, как только она выйдет. Обязательно и прямо сейчас. Никакой лжи, отмазок, только настоящая правда. Вся до последней капли. Блять как же это невыносимо тяжело! Выдыхаю и поднимаю голову (хоть что-то начал делать смело и уверенно), когда блондинка выходит из ванной. Так непривычно было видеть её в белом, махровом и большом ей по размеру халате и с забранными в высокий хвост волосами. Вик хищно улыбается и идёт ко мне. И остановившись в полуметре от кресла, раскрывает халат, а потом и вовсе снимает его, оставшись передо мной абсолютно обнажённой. Кусаю губу, чувствуя как кровь прильнула к щекам от возбуждения, и они покраснели. Вик доходит до меня, садится мне на колени, прижавшись голой грудью к моей и рычит прямо в губы: — Ты мой герой. И страстно впивается в них. Кладу руки на её талию и слегка сжимаю. Забиваю на боль и поддаюсь её страстным губам. Ловлю маленький язычок, которым она обводит контур моих губ. Я не должен этого делать, но сдержаться уже не мог никто: ни я, ни Вик. Она очень разгорячилась. Упирается мне в пах и начинает ёрзать, имитируя секс. Чёрт! Разрываю поцелуй и целую её шею, ключицы, спускаюсь на грудь. Это наш последний, прощальный секс. Хочу доставить ей максимум удовольствия, хватаю её и несу в гостиную, попутно продолжая целовать и кусать её тонкую кожу на шее, а она тихо стонать в воздух, вертя на пальчиках и оттягивая мои волосы.