На каждый вздох

      Осаму постоянно улыбался. Люди смотрели на него и закатывали глаза — воспринимать его всерьез просто смешно. Неугомонный юноша всюду стремился сунуть нос и, казалось, знал абсолютно все и обо всех, при этом имел такой характер, что палец в рот не клади — откусит и даже не пожалеет. Ничуть. Такого только стороной обходить, даже смотреть в его сторону не стоит.       У Фёдора шея и плечи были покрыты бледно-розовыми пятнами, словно краску капнули, а смывать не разрешили. Он прятал трепетную нежность глубоко в душе — она предназначалась лишь одному Осаму, который с такой искренней болью каждый раз прятался в его, Фёдора, объятиях и позволял себе плакать навзрыд. И никто бы никогда не поверил, чьими именно слезами запятнана бледная кожа неприступного Фёдора Достоевского. Никто бы не поверил и в то, что этот человек вообще позволяет кому-то прикасаться к себе.       О том, как Фёдор каждый раз ласково перебирает волнистые каштановые пряди, утешительно целует в висок, в лоб, в уголки глаз, никто никогда не узнает. Только Осаму будет вспоминать каждый раз, снимая с Фёдора одежду и являя акварельные разводы на его коже полумраку комнаты. И целовать эти следы будет бережно, с трепетом.       Достоевский ведь сама холодность — одинокий демон, не знающий, что такое человеческое тепло, и не желающий принимать его. И заговорить с ним всегда было страшно, ведь он так просто мог окутать сладкой ложью и затуманить разум. От него хотелось держаться подальше. И даже смотреть на него ни в коем случае было нельзя.       Но на самом деле его душа не была пепельно-черной. Об этом было известно только Осаму, и говорить об этом он ни за что не станет.       Бледно-лиловые отметины на запястьях и ладонях Осаму остались как напоминание о том дне, когда он едва не лишился жизни, и о том, как сильно его любят. Тогда Фёдор, сидя рядом с ним у больничной койки, не мог сдержать слез облегчения — ведь еще минуту назад думал, что Осаму никогда не откроет глаза. А тот лишь мягко вытирал его щеки и слабо шептал, что всегда-всегда будет рядом. Как же, черт возьми, было больно в душе от ощущения влаги на пальцах, будто выворачивает наизнанку обоих. Осаму в тот момент был готов отдать все, лишь бы этого больше не повторилось.       Потом он бережно хранил эту тайну, скрывая руки за перчатками и бинтами, как и Фёдор прятал свою шею за воротниками теплых кофт, и розоватые губы постоянно кусал, мол, именно потому они у него такие.       В тот момент, когда на ясных лиловых глазах Фёдора заблестели первые в его жизни слезы радости, Осаму, растерявшись, тут же попытался сцеловать их и запачкал следами свои губы. Он был слишком растерян — простое, но чистое признание в любви, а вызвало вон что. Сам даже не сразу осознал, что именно сказал, пока Фёдор не ответил совсем тихое «я тебя тоже», а потом и сам, неожиданно для себя, улыбнулся с искренним счастьем, от которого и у него едва не защипало глаза.       Тогда они оба поняли, что больше нет нужды скрываться.