На каждый вздох

Дазай сидел на диване перед камином, накрыв ноги пледом, и сонливо залипал в телефоне. Новостная лента пестрила постами о рождественских праздниках и разбавлялась только рекламой на ту же тему, и Дазаю начинало казаться, что было бы неплохо празднично зависнуть на гирлянде. Когда-нибудь — не сейчас. Сейчас было тепло, уютно и спокойно. До тех пор, пока ему за шиворот не скользнули ледяные ладони. Дазай вздрогнул, потом страдальчески протянул: — Какое зло я сделал тебе на этот раз? Достоевский фыркнул ему в висок и важно ответил: — Наоборот, я дарую тебе великую возможность согреть меня. Нос у него тоже оказался холодный, как и щеки, поэтому Дазай ловко извернулся и схватил в ладони его лицо. Он упустил тот момент, когда Достоевский вернулся с улицы, но судя по всему, около минуты назад. — Тебе же даже не холодно, ты почти час чистил снег! Достоевский виновато улыбнулся, и выглядело это совсем не искренне, но Дазай мягко поцеловал порозовевший нос и убрал со лба несколько влажных от снега прядей. — Завтра утром пойдешь ты. Дазай недовольно скривился. Из них двоих не он был привыкшим к холодным зимам, и уже немного сожалел, что они не поехали куда-нибудь на море. С другой стороны заснеженные горные склоны и хвойные леса вызывали в его душе детский восторг, особенно, если наблюдать их из окна теплой машины. Но снег чистить все равно пойдет, даже спорить не станет. Достоевский проигнорировал его выражение лица и забрался на диван, вынуждая поделиться пледом. Дазай, несмотря на напускное недовольство, сразу обнял его и завалился сверху, будто ждал только этого. Он спрятал лицо в теплом плече и проигнорировал тихий удар телефона об пол. Не задавал больше вопросов и не говорил ничего, слушая тихий стук сердца и треск дров в камине. Кажется, на улице снова пошел снег. Дазай проснулся, потому что Достоевский попытался выпутаться из его объятий. В гостиной было темно — по углям в камине плясали уже маленькие огоньки, света которых едва хватало. Дазай потер отлеженную щеку и сел, позволяя Достоевскому снять с себя кофту. В мятой футболке и с растрепанными волосами он выглядел уютным и теплым, совсем не так, как обычно, и Дазай не мог отказать себе в желании поцеловать его обветренные губы. Достоевский улыбнулся на это, целуя в ответ, почти нежно. Дазаю ужасно нравилось, когда он был таким — сонным, мягким. — Сколько у нас еще времени? — Достоевский задал вопрос шепотом, едва оторвавшись от его губ. — Достаточно, — Дазай неопределенно пожал плечами, но взгляд скосил на настенные часы, в попытке хотя бы для вида рассмотреть стрелки в полумраке. — Без разницы. Я все равно тебя не выпущу. Достоевский усмехнулся, и Дазай поймал губами этот смешок, увлек в очередной долгий и медленный поцелуй. Достоевский пах яблоками и корицей, в нем хотелось раствориться, не отпускать ни на секунду, и Дазай переходил от легких поцелуев к укусам — ощутимым, вызывающим в теле мелкую дрожь. Сладкая пряность оседала на языке, пропитывала самого Дазая, и голова от нее начинала кружиться. Когда Достоевский зарылся длинными пальцами в его волосы и подался грудью навстречу, Дазай опустился вниз, пробегаясь губами по горячей шее, руками забрался под футболку и прошелся ладонями по впалому животу. На светлой коже всегда оставались следы от покусываний и пальцев, Дазай старался быть осторожным, но все эти мысли пропали, стоило только Достоевскому забыться в его руках, пропустить несколько стонов и просить большего. Они всегда отдавались друг другу так — доверительно, чувственно, без остатка. Достоевский пил горячий шоколад, пока Дазай сидел напротив и разламывал имбирное печенье с предсказаниями. — Я всю жизнь хотел увидеть северное сияние, — сказал Дазай. — Не могу дождаться! — Так вот, зачем мы здесь, — Достоевский слегка улыбнулся, подпирая голову рукой. — Конечно! Я бы ни за что не согласился поехать в такое холодное место просто так. — Мне казалось, что это медовый месяц. Дазай тихо засмеялся и ответил: — Медовый месяц — просто предлог! — Как я сразу не догадался... — "Слушай знаки судьбы", — Дазай повертел между пальцами бумажку с предсказаниями. — Видишь? Достоевский взял из пиалы печенье и разломил его. Сначала отправил половинки в рот, потом прочитал: — "Если ты не пойдешь одеваться сейчас, мы опоздаем". Дазай кивнул, но тут же с обидой посмотрел на Достоевского: — Там не так написано. — Да? Именно так и написано. Можешь проверить. И протянул ему предсказание с самым уверенным видом, поэтому Дазай на несколько секунд и вправду засомневался. — "Открой свое сердце новому дню" и то, что сказал ты, действительно звучит одинаково. — Вот видишь, — довольно ответил Достоевский, потом взял пустую кружку и поднялся, чтобы убрать ее в мойку. — Но нам правда пора. Бирюзово-лиловые всполохи в небе окрашивали в свои цвета белоснежный снег и озаряли округу. Дазай неторопливо шел по расчищенной дороге, глядя в даль— туда, где северное сияние, рассекая небо, блуждало между величественными горами, покрытыми лесом. Казалось, Земля заканчивается именно здесь. Это — край света, а дальше, там, высоко в небе, — бескрайний космос и другие миры. Достоевский шел чуть позади, пока наконец не решился коснуться предплечья Дазая и затем взять за руку. Тот в ответ мягко сжал его пальцы и обернулся, всего на несколько секунд. В глазах — магическое мерцание неба и бесконечное счастье. То самое, которое будит в Достоевском волны теплых, безграничных чувств.