Healing the Hell

Ренгоку проснулся непривычно рано. Утренние лучи только-только окрасили прямоугольные окошки широких дверей бледно-розовым светом. Обычно в это время они оба ещё спали. Хотя, может, Аказа в этот час уже как раз и не спал. Ренгоку понятия не имел, насколько раньше него тот просыпался, потому что, за редким исключением, открывая глаза, он неизменно встречался с ясным голубым взглядом. Словно Аказа и не ложился вовсе. Впрочем, будь оно так, он бы человеком и месяц не протянул, не то что год. Может, дело заключалось в том, что сон по-прежнему казался ему никчёмным довеском новой реальности. Аказа так и говорил: «Пустая трата и без того короткого срока». А может привычка спать мало выработалась сама собой, после всех этих кошмаров, которые регулярно мучили его по ночам первые полгода так точно. Даже если Аказа при этом не находился у него под боком, беспорядочная возня и рычание вперемешку с поскуливанием за стенкой будили Ренгоку, и он перебирался в соседнюю комнату, чтобы положить конец дурному сну и успокоить. В первый раз он в спешке так громко растопался и дверьми разгремелся, что это разбудило не только сбитого с толку Аказу, но и отца, который прибежал с другого конца дома, решив, что это к ним вломился кто-то. Но вместо злоумышленников или злобных демонов, осмелившихся напасть на фамильный дом истребителей, обнаружил лишь сына у постели его цугуко, которого они приютили. Ничего предосудительного в этой картине не было, однако Шинджуро понадобилось несколько мгновений, чтобы опустить зажатую в руках катану. Да и в настоящую версию произошедшего он вроде как тоже поверил и даже, уходя, недовольно проворчал, что, мол, пусть Аказа у Кочо сначала долечится да голову приведёт в порядок, прежде чем в ученики к его сыну набиваться. Догадывался ли отец о чём-то или продолжал пребывать в блаженном неведении, Ренгоку не знал наверняка, но провоцировать родителя, с кем у него спустя годы тотального непонимания и натянутых отношений наконец-то начал выстраиваться хрупкий мир, не хотел. А потому спали они с Аказой порознь. Официально. На деле же пробирались друг к другу после отбоя и расходились до подъёма. Аказе всё реже и реже стали сниться кошмары, а Ренгоку уже не представлял, как возможно заснуть без его мерного дыхания совсем рядом. Шинджуро явно недолюбливал Аказу. Хотя до недавних пор так можно было сказать и про Кёджуро с Сенджуро. С другой стороны, неприязнь к бывшему демону была наверное вполне обоснованной, учитывая, что из-за него старший Ренгоку чуть не лишился одного из сыновей. Долгое время они толком не общались, а с Кёджуро отец заговаривал, только если тот был один. Ну или когда в поместье возвращался Сенджуро, который, к слову, поначалу на нового обитателя их дома тоже поглядывал с плохо скрываемой опаской. Шинджуро явно недолюбливал Аказу, однако как-то раз, вернувшись с одной из миссий раньше предполагаемого, Ренгоку застал их обоих на заднем дворе. Отец важно вышагивал вокруг Аказы, корректируя одну из недавно разученных им боевых стоек и параллельно разъясняя её преимущества, возможные недостатки и как их нивелировать. Пришлось подавить секундный порыв выйти к ним и отпустить шутливое замечание на тему того, что у него с такими темпами вот-вот отобьют цугуко. Вместо этого Ренгоку скрылся в глубине дома, решив не вмешиваться. Будет хорошо, если под этой крышей ещё между двумя людьми выстроится хрупкий мир. Аказа оказался ужасно тактильным. Нет, Ренгоку и раньше это замечал: демон никогда не упускал возможности лишний раз его задеть, дотронуться, перехватить, а иногда и совсем обнаглеть до более откровенных прикосновений. Но сейчас эта его черта раскрылась во всей своей буйствующей красе. За закрытыми дверьми Аказа от него практически не отлипал, жался даже во сне, восполняя всё то время, когда они могли себе позволить разве что только смотреть друг на друга, и те дни, когда долг уводил Ренгоку на защиту человечества. Недалеко, правда, уводил. И ненадолго. Потому что на более продолжительные миссии Столп обычно брал своего ученика с собой, совмещая полезное приобретение и отработку последним навыков непосредственно в полевых условиях с приятной возможностью побыть с ним наедине без риска столкнуться с чьим-нибудь непониманием и осуждением. Ренгоку совсем не возражал против этой тактильности, даже наоборот. Тем более что у него самого тоже обнаружилась слабость, которой оказалось непросто противостоять. Хакуджи. Ха-ку-джи. Красивое имя. Его хотелось пропевать по слогам, мурчать на ухо, шептать в самый пик наслаждения. Однажды Ренгоку так и поступил. Неосознанно. Само собой получилось. И хотя Аказу в его руках почти мгновенно после этого прошило крупной дрожью, до красных следов от ногтей на спине Кёджуро, чуть позже он попросил так его больше не называть. Хакуджи был слаб и не способен ни защитить, ни принести никому хоть немного радости своим существованием. А ещё он умер в ту ночь, когда убил своего отца. — Но ты не захотел избавляться от той части своих воспоминаний, — зачем-то заметил Ренгоку вместо того, чтобы молча кивнуть и принять высказанное пожелание. — И всё ещё не хочу. Ничто так не помогает ценить то, что у тебя есть в настоящем, как паршивое прошлое. Ренгоку понял и искренне старался впредь себя контролировать. Да и просьба была, на первый взгляд, проще не придумаешь. Однако позже это имя вновь и вновь срывалось с губ. Словно его, Ренгоку, кто-то проклял, но на самом деле ему просто хотелось большего. Хотелось сделать больше, чем то, на что он был способен. Дотянуться, дозваться сквозь время и пространство до того одинокого, не знающего, какой яркой может быть жизнь, но всё равно стремящегося к ней полудемона. Дотянуться и согреть и его тоже. Он срывался, а потом сбивчиво извинялся, на что Аказа обычно отвечал молчанием, пока в какой-то момент не вздохнул и не признался, что он уже в общем-то даже привык немного и что из уст Ренгоку это имя не звучит так убого. Так что ладно, так и быть, пусть называет, если хочется. Но только когда они наедине. Ренгоку это более чем устраивало. Как устраивало и то, что в кои-то веки проснулся ни свет ни заря первым именно он. Не просто устраивало, он был этому безумно рад. Можно было вдоволь насладиться покоем и тишиной, что в последнее время случалось нечасто. Особенно с учётом того, что грядущий день тоже обещал быть довольно насыщенным и суматошным. Ренгоку вернулся вчера после затянувшейся миссии в Ниигате, которая потребовала целого отряда истребителей и поддержки аж двух Столпов. Его возвращение совпало с появлением ворона, который принёс весть о том, что кузнец завершил свою работу и через сутки появится, чтобы продемонстрировать результат и передать клинок ничирин владельцу. Подумать только, у Аказы теперь есть собственный ворон. Абсолютно невоспитанная птица, но новоиспечённый истребитель был от неё в полнейшем восторге. В большей эйфории он пребывал разве что от предстоящей встречи с кузнецом. Правда, при Ренгоку Аказа тщательно — и безуспешно — пытался эти свои детские восторги скрыть. Реплика про абсолютную невоспитанность ворона принадлежала именно ему, а ещё он заявил, что ему вот вообще всё равно, в какой цвет окрасится лезвие клинка и окрасится ли вовсе. Но к тому моменту Кёджуро уже успели сдать его с потрохами. Посмеиваясь в кулак, Сенджуро украдкой поведал, как две недели назад, вернувшись целым и почти невредимым с финального отбора, Аказа весь вечер без умолку тарахтел о своих приключениях на горе Фуджикасана, возился с вороном (видимо, этим его и разбаловав) и клялся, что стоило ему коснуться выбранного куска руды, как тот приобрёл лёгкий золотистый оттенок. Левая рука, которую никак не вытащить из-под головы Аказы без того, чтобы не нарушить его сон, начала неметь, но Ренгоку был готов лежать так, сколько потребуется. Пока розовые пушистые ресницы не разомкнутся, позволяя ему встретить Аказу улыбкой. Или пока в доме не послышатся чьи-то шаги, что и произошло спустя некоторое время. Слишком короткое, чтобы вволю налюбоваться умиротворённым выражением на бледном лице, но и на том спасибо. — Спи, ещё рано, — тихо пробормотал Ренгоку, целуя зашевелившегося от его возни Аказу в висок и задевая губами растрёпанные чёрные волосы. — Увидимся позже. Поправляя сбившуюся за ночь юкату, он прошмыгнул в коридор, откуда затем вернулся в свою комнату. Истребительская форма дожидалась своего часа на вешалке, и Ренгоку надеялся, что, прежде чем ему придётся в неё облачиться и отправиться на собрание Столпов, он успеет застать кузнеца. Не хотелось пропускать такое важное событие как вручение клинка ничирин Аказе. И лишать себя удовольствия заиметь козырь на будущее, когда Аказа снова заведёт свою старую шарманку про «мне вообще всё равно». — Это что, вкусная еда? — мечтательно протянул Ренгоку, немного погодя вплывая на кухню на сладко-пряный аромат. Конечно же это был Сенджуро, чьи шаги он слышал недавно. И конечно же такие запахи могли наполнять дом, только если завтраком занимался младший брат. С тех пор, как он перебрался в поместье бабочки, это стало редкостью. Отцовская стряпня получалась слишком пресной, недожаренной или недоваренной, Ренгоку перебарщивал с приправами, и это была его извечная проблема, а когда за готовку брался Аказа, который имел в этом опыта ещё меньше, то они втроём потом сидели и уныло ковырялись в тарелках, полных горелых ошмётков того, что когда-то выглядело съедобно. Из трёх зол выбирали меньшее — готовить приходилось Ренгоку, но без специй. Каждый потом сам себе добавлял по вкусу. Как Аказа и отец обходились в его отсутствие, страшно было представить. Так что визиты Сенджуро в этом доме воспринимались как настоящий праздник. — Давай, поможешь мне с тамагояки, — юноша вручил ему палочки, — потом сможешь сам его готовить. Это просто! Я сейчас всё смешаю, смотри внимательно, а ты будешь переворачивать! Оптимизм брата вселял уверенность, и Ренгоку старался запомнить каждый этап. И хотя в итоге совместными усилиями у них получился очень приличный завтрак на четверых, Кёджуро втайне порадовался, что ему не нужно заниматься этим каждый день и что в обычное время достаточно просто зайти в какую-нибудь лапшичную или гостевой дом, где тебя сытно и вкусно накормят те, у кого это действительно хорошо получается. Вот кого действительно стоило научить готовить, так это их отца, который совсем скоро будет куда чаще оставаться один в этом большом доме и которого этим утром точно так же, как и Кёджуро, привлёк аппетитный запах. — Наконец-то вкусная еда, — проворчал он, плюхаясь на подушку у квадратного стола. Примерно то же самое, только более жизнерадостно, выдал и явившийся следом Аказа. И Сенджуро, задумчиво оглядев всех троих, кажется, сделал для себя какие-то выводы.

***

Ренгоку никак не мог перестать коситься в ту сторону — вглубь широкого коридора из персиковых деревьев, под одним из которых когда-то заметил проникшего в его сон демона. Этот день был очень похож на то короткое сновидение: те же запахи, то же солнце над головой и медленно плывущие по небесной лазури облака, тот же щебет птиц. Только мамы с ними не было, а отец не вынес карканья назойливого ворона, который почти с самого утра беспрестанно дёргал Ренгоку напоминаниями о том, что пора выдвигаться, пора шевелиться, пора уже бежать, а не то опоздает на собрание. Напоследок пригрозив чернокрылому созданию, что если ещё хоть звук от него услышит, ощипает к чёртовой матери, мужчина скрылся, заявив, чтобы никто его и его разболевшуюся голову в ближайшие пару часов не трогал. На самом деле отличий между давним сном и нынешней явью было предостаточно. Начиная от малочисленности их компании и заканчивая тем, что на сей раз Ренгоку был при полном параде — в форме и с катаной за поясом, готовый отправиться в путь сразу же после того, как явится кузнец. Если, конечно, он его всё-таки дождётся. Как ни прискорбно было это осознавать, но оттягивать до вечера он действительно не мог, хоть и хотел. Ворон уз угомонился и отстал от них, только когда Ренгоку заверил его, что покинет поместье после сбора урожая. Может Кёджуро просто привык за это утро к суматохе, но теперь в воцарившейся тишине, нарушаемой только шелестом ветвей и какими-то редкими репликами, которыми перебрасывались Аказа и Сенджуро, ему было самую малость не по себе. А может это всё из-за чувства дежавю, которое преследовало его в этом саду и заставляло вновь и вновь обращать свой взор туда. Что, если… Ренгоку был при полном параде, а потому если вдруг окажется, что не было никакого примирения с отцом, что Сенджуро не обрёл своё собственное призвание, а Аказа — новую жизнь; если вдруг события последнего года обернутся лишь злой шуткой демона поезда, закольцевавшего его в собственном сознании, то оружие долго искать не придётся. — Эй, — негромкий оклик совсем рядом. Аказа заметил, куда он вечно пялится, и словно прочитал его невесёлые мысли. — Я здесь. Оторвавшись от персиковой рощи, в которой он с замиранием сердца всё выискивал горящие ярко-жёлтые глаза, Ренгоку повернул голову и встретился с другими — голубыми. Настоящими. Не бесцветными хамелеонами, как в том сне. — Да… — рассеянно пробормотал он и так же рассеянно улыбнулся. — Тогда отпусти, пожалуйста, свою катану, — пряча беспокойство в голосе, попросил Аказа и, не дожидаясь, пока его словам внемлют, накрыл ладонь Ренгоку своей, убирая её с белой рукояти. И когда он успел за неё вообще схватиться? — А где Сенджуро? — только сейчас заметил отсутствие брата Ренгоку, заозиравшись по сторонам. — За второй корзиной побежал. И сейчас ещё и ты убежишь по своим важным, неотложным делам. Аказа не торопился отходить, как и выпускать его руку. Вместо этого скользнул мозолистыми пальцами под тёмный рукав формы и добрался до зарубцевавшихся старых шрамов, ласково изучая их, как в первый раз в пещере под Кашиварой. И точно так же, как в тот первый раз, эти простые прикосновения вмиг замедлили все мысли, сделали их тяжёлыми и заполнили голову свинцовым туманом. Неотложные дела? Какие ещё дела? Наверное, всё отразилось на его лице, потому что, прочитав в нём что-то, понятное только ему, Аказа довольно улыбнулся, обнажая едва заметные теперь клыки. — Помнишь того мальчишку, которого ты меня заставил разбудить в поезде? — сжалился он над способностью Столпа мыслить ясно и отпустил его. — Танджиро? — произнёс тот, всё ещё немного одурманенный. — Конечно. К чему был этот вопрос, непонятно. Наверное, когда они оба сейчас невольно затронули события давно минувших дней, Аказа вспомнил что-то, о чём прежде не рассказывал, и теперь вот решил поделиться. — Как я ни старался убедить, он не хотел верить, что спит, — от его улыбки не осталось и следа. — Ему было проще поверить в то, что демон может спокойно разгуливать под солнцем, чем в то, что его семья мертва. — Значит, ты разбудил его так же, как и меня? — то, какой оборот принял этот разговор, быстро отрезвило Ренгоку. — Пришлось. Время в этих снах и так странно текло, — Аказа немного помолчал, прежде чем продолжить. — Я тогда счёл мальчишку слабаком с этой его привязанностью ко всем тем людям, а потому не видел смысла тянуть дольше. Но правда в том, что потом я ещё долго не мог выкинуть из головы их всех, таких счастливых вместе. Да и твой сон тоже, если честно. Сейчас, вспомнив своё прошлое, я понимаю, что мне просто хотелось так же. Когда-то я верил, что, если оправдаю все отцовские ожидания, он будет вести себя со мной иначе. Ренгоку было знакомо это чувство. — Это не показатель слабости. Любить вопреки, — вопреки смерти, которая отнимает близких, или вопреки отсутствию встречного тепла. — Но и не показатель силы тоже. — Ага, а вот зависть — это точно не про силу духа, — хмыкнул Аказа. — Может, отчасти из-за того, что я увидел чужое счастье, пусть и в воспоминаниях, я плюнул ждать… Хотя кого я обманываю. К тому моменту я и так решил тебя забрать. Ничто не было способно на это повлиять. Наверное можно было ответить что-то вроде: «Это был неизбежный этап исцеления твоей души». Или что Ренгоку ни о чём не жалеет (что было бы не совсем правдой, но и не такой уж и ложью). Однако с высоты пережитого судить было намного проще. А ведь никто тогда не мог предположить, к чему всё в итоге приведёт. Оценивать тот поступок демона с постфактумной позиции — неправильно. Поэтому Кёджуро оставил эту затею и подошёл к разговору с другой стороны. — Теперь у тебя есть семья, — тепло проговорил он, ловя огрубевшие от изнурительных тренировок ладони Аказы и мягко сжимая. — И это не только я. — Пф, я тебя умоляю, — закатил тот глаза. — Сенджуро до сих пор первым делом бежит тебя проверять, где ты и что с тобой, а если ты в отъезде, то у отца уточняет. Будто боится, что я тебя съел или спрятал. А единственная причина, по которой твой отец меня ещё не отметелил, это потому что он не хочет портить с тобой отношения. — Ммм, так вот, почему он тебе помогает, пока меня нет! — лукаво протянул Кёджуро. — Просто хочет отметелить под видом тренировки? Аказа прищурился, а затем, фыркнув, отвёл взгляд. — И как давно ты знаешь? — Достаточно давно. Кажется, он хотел сказать по этому поводу что-то ещё. И судя по поджатым в притворном недовольстве губам, это должна была быть какая-то безобидная колкость, но вдруг его лицо разгладилось — душа открылась нараспашку. — Спасибо. Его ладонь легла на щёку Ренгоку, обдавая того лёгким персиковым ароматом. Кончики пальцев утонули в волосах, и Аказа заправил их ему за ухо. — Рад, что ты не жалеешь, — Кёджуро не дал ему отнять руку и чуть склонил голову. — Если тебе интересно, я всё ещё считаю, что в быстротечности жизни мало прекрасного, — признался Аказа, очерчивая большим пальцем линию скул. — Но короткое мгновение с тобой лучше вечности, где тебя нет. Мысли опять потекли бесформенным потоком куда-то в неизвестном направлении. В неизвестном, но вело оно явно не к грядущему собранию Столпов. И не к тому, чтобы облегчить тяжесть ветвей персикового дерева. — Кстати, всё время забывал тебя спросить. Что снилось кабаноголовому? — О… Ну, — вопрос этот застал Ренгоку врасплох, огромным валуном плюхнувшись в тот бесформенный поток. И именно в этот момент он заметил несущегося к ним на всех парах Сенджуро, почему-то без корзины. Поспешно отступив на шаг, Столп смущённо почесал затылок и коротко пожал плечами. — Думаю, ему тоже снилась семья. В каком-то смысле. Аказа не успел ничего ответить. Раздавшийся за его спиной возбуждённый голос заставил оглянуться. — Пойдёмте скорее, там кузнец наконец-то прибыл! Ренгоку бодро обошёл Аказу и, тут же к нему повернувшись, зашагал спиной вперёд, сцепив руки сзади. — Ну, чего застыл? — закусил он рвущуюся наружу улыбку. — Неужели не хочешь проверить, действительно ли клинок окрасится в золотой? Новоиспечённый истребитель недоумённо хлопнул своими розовыми ресницами, а затем перевёл взгляд с Кёджуро на его брата. — Что ещё ты ему растрепал, мелкий подлюга?! Краснобокий персик пролетел мимо расхохотавшегося в голос Столпа и угодил в траву в метре от улепётывающего обратно Сенджуро. В точности броска можно было не сомневаться. Всю дорогу до дома Аказа — сам краснющий как брошенный им персик — доказывал, что ему вообще-то больше ста лет и чего он только не повидал за своё вековое существование. Так что какими-то клинками, меняющими цвет, его не впечатлить. Ренгоку лишь поддакивал и согласно кивал, чем ещё больше раззадоривал своего великовозрастного ученика. А когда им оставалось преодолеть последний ряд деревьев, он остановил Аказу, уцепившись за его серый рукав. Густая листва нижних ветвей, тяжёлых от неубранных плодов, надёжно скрывала от посторонних взглядов. На неозвученный вопрос, отразившийся на лице Аказы, Ренгоку ответил поцелуем. На прощание и на удачу, потому что трудно было с уверенностью сказать, как скоро они снова увидятся. — Если этой жизни будет недостаточно, встретимся в следующей, — пообещал Кёджуро. И, ныряя под зелёные ветви, отделяющие их от внешнего мира, услышал тихое: — Встретимся.