Healing the Hell

Темнота отступала, и тёплый свет пускал яркие круги плясать под плотно сжатыми веками. Голова напоминала чугунный котелок, в котором поселились все эти птицы, чей громкий щебет рикошетом отдавался от его толстых стенок. А в тело словно насыпали песка — и пальцем не пошевелить. Совсем как в том дурном сне, где он пытался ухватиться за демона, с которого начал слетать солнечный пепел. Ухватиться, чтобы утащить его в тень, пока не поздно, или накрыть собой, если бы это помогло. Чтобы спасти хоть как-то, но руки отказывались подчиняться отчаянным сигналам мозга. Всё, что он мог, — это бессильно наблюдать за тем, как Аказа мучается в предсмертной агонии, но продолжает держаться за него, как за спасательный круг. Сжимая до боли. Ренгоку едва разлепил глаза, как дневной свет, проникающий в помещение сквозь раздвинутые двери, тут же заставил его зажмуриться и отвернуться. Кое-как садясь на мягком футоне, спиной к дверям, он отвернул полосатые рукава белой юкаты и вперился в расплывающиеся на коже фиолетовые синяки. Свежие. Отзывающиеся ноющей болью от одного взгляда на них, не то что прикосновения. Не сон. Путаясь в тонком одеяле, игнорируя ноющие мышцы и слабость, которая заново навалилась на него, как только ошалелое сердце принялось с удвоенной силой разгонять по организму кровь, Ренгоку поднялся на ноги и, пошатываясь, вышел на веранду. Найти Шинобу. Или Гию. Или хоть кого-нибудь. На очередных попавшихся ему на пути дверях — герб глицинии, а значит… — Как это ты уже очнулся? — округлила аметистовые глаза девушка, так и замерев с дымящейся чашкой чая в руках. Седовласая старушка, сидящая напротив неё, принялась вставать со своего места, готовая услужить гостю, но Шинобу быстро спохватилась и опередила её. Очень вовремя, потому что Ренгоку начал терять сознание, а с ним и равновесие. Если бы не край дверной рамы, к которому он привалился, то так бы и рухнул на деревянный пол. Вопрос, который прожигал язык, остался неозвученным. Вопрос этот снова и снова возвращал его в реальный мир. И теперь Ренгоку понимал, почему исцелённые Шинобу, в отличие от всех остальных, могли находиться в отключке днями напролёт. Всякий раз, стоило ему выловить в звенящей тишине чей-то голос или неосторожный шорох, он цеплялся за него, пытаясь выкарабкаться на поверхность и спросить… Но остатки яда в его организме неизменно выбивали почву из-под ног ещё до того момента, как он успевал эту почву обрести. Когда же Ренгоку наконец окончательно оклемался, солнце уже закатилось за горизонт, и в комнате горели лампы. — Что с Аказой? — вопрос прозвучал надтреснуто, словно Ренгоку не пользовался собственным голосом полжизни. Во рту — пустыня, но тело больше не ломило, и чувствовал он себя гораздо лучше. Физически. Потому что морально он был раздавлен. Неужели эти лиловые отметины на его коже, которые скоро пожелтеют, а затем и вовсе сойдут, это всё, что от него осталось? Приобрётшая чёткие очертания Шинобу, склонившаяся над ним, выглядела обеспокоенной и молчала. Почему она молчит? Ренгоку сел и потёр ладонями лицо, чтобы взбодриться, а заодно разобраться в своих мутных воспоминаниях о том, что же он всё-таки видел на той поляне. — Что он имел в виду, когда сказал про свою вину за Гёкко и первого человека? — Шинобу оставила его вопрос без ответа, и это, по всей видимости, самим ответом и стало. — Это те, кто погиб из-за меня, — глухо отозвался мужчина, отнимая руки от лица. Полупрозрачный узор из ветвей дерева, в честь которого получило название это место, растянулся на всю стену. И хотя это был всего лишь рисунок, к горлу едва не подкатила тошнота. Некогда приятный аромат цветов глицинии теперь осел в памяти раздражающим колючим зловонием. Может быть позже это пройдёт. — Не из-за тебя, — поправила его Шинобу, обращая внимание собеседника на себя. Он открыл было рот, чтобы возразить, но… даже Аказа признал свою вину. Что, впрочем, не обеляло Ренгоку. — То есть ты съел только двоих? — недоверчиво уточнила девушка. — За почти что два месяца всего двое? — Нет, первого не съел. Случайно обратил. Хотя о чём это он, какая вообще разница, съел или не съел, когда важен сам факт нападения и его страшных последствий. — О… — как-то странно выдохнула Кочо. — Так это тот человек. И Столп Насекомого поведала ему, как трое истребителей отказались покидать место крушения поезда, когда прибыло подкрепление в лице какуши; как настояли на том, чтобы прочесать лес, как нашли его хаори недалеко от ручья и как вскоре после этого наткнулись на блуждающую в потёмках девушку, которая в истерике рассказала, что приключилось с её отцом. — Танджиро был не в состоянии заняться исцелением, поэтому Зеницу и Иноске пришлось за ним присматривать, пока не подоспел Санеми. Санеми, который громче всех кричал, что Ренгоку совершает огромную ошибку. Мужчина слабо улыбнулся. Одновременно и ироничности этой ситуации, и тому, что хотя бы та его жертва выжила. Улыбнулся по инерции, по какой-то мышечной памяти, потому что даже эта, безусловно, хорошая новость к иному исходу бы не привела. Исцелённый Гёкко был совершенно точно убит, и Аказа решил забрать этот грех с собой. Ренгоку знал, почему. Потому что когда-то он, слишком много взявший на себя Столп Пламени, обронил, что не будет достоин продолжать нести своё пламя, если свобода демона приведёт к гибели людей. Тогда он ещё не знал, что есть вещи похуже роковых ошибок и расплаты за них. А вот Аказа, пусть, наверное, и сам того не осознавая до конца, куда лучше сумел постичь то, что было недоступно пониманию Ренгоку в начале этого пути. И только теперь, побывав «по ту сторону», он смог разглядеть суть. Суть, которая заключалась в том, что мертвецы ничего не в силах изменить. Лишившись человечности, Ренгоку не сгинул, но и не жил больше. Просто перестал существовать для этого мира, где всё ещё оставалось зло. Зло, которому ему было по силам дать отпор. И вот наломавший дров и разрушивший ряд судеб Столп Пламени получил такой редкий шанс вернуться обратно. Бесчестием и позором было бы этим шансом не воспользоваться. «Продолжать спасать другие жизни с удвоенной силой» — вот его единственный путь. Аказа был прав. Только сказать ему об этом Ренгоку теперь не может. Потому что неизлечимый демон оказался среди тех, кто тяжким грузом повис на совести Столпа. Столп. От этого звания теперь — одно название. — Получается, один человек, — нарушила его мрачные размышления Шинобу, возвращаясь к волнующей её теме. — Ты уверен, что больше никого не съел? — Да. Аказа пытался уберечь меня от безумия, — и, предвосхищая дальнейшие расспросы, сразу пояснил. — Добывал для меня человеческую кровь. И сам тоже не ел никого, чтобы мне было проще. — Ох, Кёджуро, — девушка опустила ладонь на его плечо и мягко сжала, словно пытаясь привести в чувство. — Ты не слышишь себя со стороны. Он тебя похитил и силой обратил. А ты говоришь «пытался уберечь». Это он тебя в это безумие и затащил. Я очень рада, что в итоге ему хватило совести тебя вернуть, но меня пугает то, как ты обо всём этом рассказываешь… А Ренгоку пугало то, что, помимо всех вполне понятных и объяснимых сожалений, он сожалел ещё и о том, что Аказа своё последнее решение принял единолично и поспешно. Воспоминания о готовности молодого демона быть со своим создателем столько, сколько потребуется, не казались чужеродными. Потому что теперь он лучше понимал причины поступков Аказы? Потому что узнал, что у него было за душой на самом деле? Или потому что он принял его как есть ещё до того, как они сошлись в схватке после крушения поезда, и это принятие не позволяло злиться ни тогда, ни сейчас. Злости за отнятые человечность и два месяца жизни не было. Только всепоглощающая горечь от того, что всё это оказалось бессмысленным и что он ни человеком, ни демоном так и не смог ему помочь. — Прости, мне, кажется, нужно ещё немного поспать, — Ренгоку опустился обратно на подушку и прикрыл глаза. Оправдывать Аказу он не собирался. Раскрывать перед Шинобу то, каким демон был на самом деле, тоже. По крайней мере не сейчас. Сейчас хотелось только одного — запереться в своих воспоминаниях и не покидать их, пока не разгребёт и не разложит по полочкам спутавшиеся чувства: свои и те, что принадлежали ему-демону. — Может, сначала поешь? Хотя бы немного. — Спасибо, но позже. Шинобу умела быть тихой и незаметной, но сейчас даже с закрытыми глазами мужчина ощущал её присутствие, а спустя несколько минут Столп нарушила тишину: — Скажи, что бы случилось, если бы он не принял на себя вину за тех двоих? — Ничего бы не случилось, — устало отозвался Ренгоку, переворачиваясь на бок и намекая, что разговор окончен. Однако Шинобу всё равно не торопилась оставлять его одного. — Аказа сейчас у госпожи Тамаё, — а когда вздрогнувший Ренгоку скрутил спину, оглядываясь на неё, вздохнула и пояснила. — Я не сказала сразу, потому что нам с Гию показалась та его последняя просьба к тебе неоднозначной. И мы решили перестраховаться. — Так он жив? — Да. И он больше не демон… — Шинобу безрадостно наблюдала за тем, как Ренгоку откинул одеяло, выбираясь из постели, подхваченный небывалым приливом сил. — Куда ты собрался? — Я должен его увидеть! Если отправиться в путь прямо сейчас, то к утру он доберётся до Ёсино. Дом Глицинии госпожи Хисы был расположен в окрестностях Касаги. А это почти то же расстояние, что от Осаки. Нужно только забрать свою одежду и обувь. И, пожалуй, перекусить действительно стоило. — Тебе одних моих слов, что он жив, недостаточно? — Шинобу тоже поднялась на ноги и выпрямилась. — Кёджуро, даже если бы ты уже полностью восстановился после моей техники, я бы тебя всё равно не отпустила. Ты не прошёл реабилитацию. Об этом он совершенно не подумал. Остановившись в дверях, Ренгоку на секунду-другую задумался, а затем обернулся и сказал: — Я пройду её у Тамаё. — Для этого нет никаких оснований, — возразила девушка. — Ты не опасный исцелённый. — Аказа тоже, — сдвинул брови Ренгоку. — Ты это серьёзно сейчас? — Да. Решение о степени опасности принимается после исцеления и прохождения реабилитации. На основании поведения человека, а не поступков демона. — Люди госпожи Тамаё предложили нам помощь и мы не увидели причин отказываться. После всего, что случилось, держать вас вместе — плохая затея. И сейчас, глядя на твоё поведение, я лишь убеждаюсь, что мы поступили правильно. Ты ведёшь себя неадекватно, я тебя не узнаю. — Тогда, — Ренгоку толкнул дверь, отодвигая её в сторону, — можешь считать, что я сбегаю. Этого достаточно, чтобы посчитать меня опасным? — А чего должно быть достаточно, чтобы ты вспомнил о том, что у тебя есть семья и люди, которые всё это время места себе не находили? — Шинобу подступила к нему совсем близко, заглядывая снизу вверх в глаза и ища в них отклик. — Ты не видел своего отца, когда ему передали твои катану и хаори. И ты не видел, как Сенджуро выбегал встречать каждого поступающего в поместье исцелённого, надеясь, что это тебя привели. — Сенджуро в поместье бабочки? — непонимающе моргнул Ренгоку, разжимая пальцы и выпуская из них край двери. — Да, и он прекрасно справляется. Если тебе, конечно, это хоть сколько-нибудь интересно. У него хорошие способности к медицине. — А отец?.. После смерти матери всё, чем он жил, это апатия и выпивка. Что же с ним сталось теперь, когда он оказался совсем один? — Он пытался вернуться на покинутый им когда-то пост, — смягчилась Шинобу, увидев, что её слова возымели должный эффект. — Но сам понимаешь, здоровье уже не то. Ни к чему хорошему это не привело, — а затем поспешно добавила, встретившись с вспыхнувшей паникой на лице товарища. — Нет, с ним сейчас всё в порядке. Сенджуро бывает у него раз в неделю. Он больше не пьёт. Стрёкот сверчков стал громче, когда они вдвоём вышли на веранду и Шинобу повела его за собой. На ужин, для которого в этом месте никогда не было поздно и после которого Столп Насекомого пообещала сразу же отправиться в дорогу. Чем быстрее начнётся реабилитация, тем скорее она завершится. — И тогда, если всё пройдёт успешно, можешь идти куда и к кому хочешь. Настораживало «если» в её словах, но, трезво оценив ситуацию, Ренгоку рассудил, что он проблем не оберётся, если ослушается Шинобу и сбежит. Да и после того, что она поведала про Сенджуро и отца… Если это правда…

***

Вопреки фантастическим рассказам Шинобу о его отце, Шинджуро не торопился навещать сына. Сенджуро, который действительно теперь помогал в поместье ухаживать за исцелёнными, уверял, что отец наверное просто не знает, как после стольких лет непростых отношений с детьми дать волю эмоциям, и Ренгоку верил брату. Но давно забытое ощущение наивной надежды, впервые за долгие годы загоревшееся внутри, вновь уже так знакомо разбивалась о суровую реальность, в которой отца не было рядом, и от этого становилось не по себе. Хотя Ренгоку вообще не было больше по себе с тех самых пор, как он вернулся в человеческий мир. Лишь в компании старых друзей и Сенджуро создавалось ощущение, что всё возвращается на круги своя. Да и то, стоило им уйти, как за рёбрами вновь начинало щемить и тянуть, а мысли превращались в вязкое болото. — Как там твои жёны? — спросил Ренгоку, когда Тенген, наведавшись в поместье одним дождливым днём, выловил его на веранде позади дома, где Кёджуро предавался воспоминаниям о похожем дне. Вернее ночи, когда Аказа бросил попытки смастерить корзину и оставил ветви мокнуть под ливнем. Шла вторая неделя его реабилитации. За этот срок относительно пришёл в норму режим сна. Первое время Ренгоку страдал тяжёлой бессонницей. Впрочем, не сказать, что сейчас он спал достаточно — добрую половину ночи он по-прежнему лежал, не в силах сомкнуть глаза. Но отчасти это была заслуга доставшегося ему куратора. С этим пожилым мужчиной в небольших круглых очках бывший демон терпеливо выдержал уже несколько встреч. И в каждую из них этот очень дотошный, лезущий ему в голову человек неизменно ставил Ренгоку в тупик своими моральными дилеммами. Вопросами, на которые и прежде Столп едва ли смог подобрать правильный ответ. После таких бесед истребитель ещё полдня ходил как в воду опущенный, не понимая, это демонство так перекроило ему мозги или же сами вопросы были составлены таким образом, что верного ответа просто не существовало? Тенген сунул ему в руки связку персиков и потряс головой, гремя своими украшениями, которыми оброс ещё больше. Капли дождя с его серебряных волос полетели во все стороны, в том числе и на Ренгоку. По большей части на Ренгоку, если говорить начистоту. — Сума всё ещё ждёт, пока ты станешь частью нашей большой семьи! — звонко рассмеялся Узуй, и Кёджуро, вытирая рукавом лицо, не выдержал и смешливо крякнул. Старые-добрые шутки Тенгена, по которым он скучал. — А если серьёзно, то заглядывай в гости, как выйдешь отсюда. — Спасибо. Но сначала я должен закончить одно дело. — Насколько мне известно, ты его уже закончил. Демон исцелён. Пора двигаться дальше. Ренгоку промолчал. А Узуй не смотрел на него с жалостью, как Шинобу, за что он был ему премного благодарен. — Значит, — поняв, что двигаться дальше друг пока не собирается, Столп Звука подпрыгнул и уселся на деревянную перекладину ограждения, прислонившись к подпирающему крышу столбу, — всего-то и нужно было, что на солнце его вытащить? — Нет, это не сработало бы, — Ренгоку выудил из сетки один из персиков и протянул собеседнику, но тот мотнул головой, мол, это тебе. — Хм, тебе удалось понять причину или нет? — спросил он, наблюдая за тем, как товарищ протирает румяный плод о ткань рубашки. — Причину — да, как исцелить — нет. — Так он что, сам догадался? Блестяще! Но что ещё более блестяще — то, что у тебя получилось убедить демона стать человеком. — Мне было немного не до убеждений. И не думаю, что он на такой результат рассчитывал, когда решил дождаться рассвета, — Ренгоку отвёл взгляд и уставился на небольшой пруд с карпами, по которому сейчас безостановочно лупил дождь, пуская по поверхности мелкие круги. Про персик в руках он забыл. — Вот как, — произнёс Узуй задумчиво, а затем после непродолжительной паузы ещё задумчивее добавил. — Видимо, мне придётся расстроить Суму, — это заставило Ренгоку не без тени подозрения покоситься на него, и Тенген вдруг неожиданно бодро заявил, хлопая друга по плечу. — Да ладно, не переживай ты так из-за неё! Она, конечно, расстроится, что ты опять нас отшил, но не так сильно, как если ты проигнорируешь приглашение зайти в гости. Так что приходи, как со всем разберёшься. Можешь даже не один прийти. Всё ещё ощущая себя неловко, Ренгоку тем не менее усмехнулся. Существовала ли вообще такая обстановка, которую Тенген не мог разрядить? По какой-то причине Столп Звука был единственным, с кем он мог быть более или менее открытым. Со своим куратором Цуёши он был честным лишь до определённого предела, уклоняясь, как обтекающая горы река, от любых попыток залезть к нему в душу. А в компании Сенджуро, который каждую свободную минутку по возможности проводил подле старшего брата, Ренгоку вообще старался не думать о том, где они оба находятся и почему. Не хотел отягощать и без того настрадавшегося юношу лишним грузом, с которым и сам в состоянии справиться. Пусть и не сразу.

***

Отец пришёл накануне финальной проверки. Зеницу должен был вернуться с задания завтра утром и помочь Шинобу определить, насколько бывший демон готов снова стать полноценной частью организации. Ренгоку был на заднем дворе. Отрабатывал удары деревянным мечом, стараясь не потерять при этом концентрацию дыхания. После двух месяцев перерыва делать это оказалось не так-то просто, особенно когда твои мысли, стоило только на несколько секунд отвлечься, сразу же начинали плыть. Впрочем, на сей раз отвлекающим фактором служил без устали тараторящий Сенджуро. Ренгоку сам попросил его рассказывать что-нибудь — что угодно. Это был отличный способ усложнить себе задачу. — Что? — юноша смешно вскинул свои чёрные брови, когда брат, совершив рассекающий воздух оборот, резко замер и опустил тренировочное оружие. — Ну серьёзно, я бы тебя без всяких проверок вообще отпустил… О нет, — спохватившись, Сенджуро понизил голос до шёпота. — У меня за спиной госпожа Кочо, да? Нервно сглотнув, он оглянулся через плечо и тут же поспешил подскочить с земли, чтобы встретить отца как подобает. Однако Шинджуро не торопился сыновьям навстречу, так и застыв под навесом веранды и глядя на них обоих как на призраков. Сложно было сказать, действительно ли старший Ренгоку завязал со спиртным. Выглядел он ещё хуже, чем когда Кёджуро видел его в последний раз ещё в начале весны. Исхудавший, осунувшийся и словно постаревший на несколько лет. Кёджуро подошёл первым, чтобы вблизи удостовериться, что всё не так плохо, что это всё просто неудачная игра теней, делающих отцовское лицо таким серым, в то время как весь мир кажется намного ярче в лучах солнца. Чтобы поприветствовать и прервать наконец эту неловкую тишину. Однако не успел он и слова вымолвить, как Шинджуро сам сделал шаг вперёд. Словно в пропасть. Покинул своё укрытие и утянул сына в крепкие объятия. Родительское тепло, без которого он привык обходиться даже когда остро в нём нуждался, срока годности не имело. И всегда было кстати, сколько бы времени ни потребовалось на ожидание. Оттого вдвойне тяжелее было начинать разговор, который зрел в нём с тех самых пор, как он повстречал в Ёсино подопечную Тамаё, верившую, что Столпов Пламени больше нет. Только-только принявший своих детей обратно, отец мог снова закрыться в своём панцире. Но Ренгоку должен был рискнуть, а потому, когда скупые, но искренние слова раскаяния остались позади, и все вместе, втроём, они вернулись к пруду под разлапистый многовековой дуб, он спросил, что послужило причиной ухода Шинджуро из организации. — Ты не хочешь этого знать, — ожидаемо помрачнел мужчина, однако не разозлился. — Я бы не спрашивал, будь оно так, — серьёзно проговорил Ренгоку, хотя внутри действительно неуютно заворочалось дурное предчувствие. Но наверное это потому, что он уже знал — к тому событию причастен демон, причём крайне изощрённый. На долю секунды в мысли закралось сомнение. Не стоило, пожалуй, касаться этой темы при Сенджуро. С другой стороны, брат имеет право знать правду. Было бы нечестно по отношению к нему шушукаться о таком где-то в сторонке. — Я знаю про Доуму, — признался Кёджуро, когда отец продолжил упрямо молчать. Услышав это имя, тот вздрогнул, подтверждая и так известный факт. — Мне встретилась одна из обращённых им девушек. Она прошла интенсивную терапию у госпожи Тамаё и помнила не всё. Что он тебе сделал? — Он — ничего, — после колебаний длиной в целую вечность всё-таки сдался Шинджуро. — Только предложил обратить вашу мать, чтобы я потом мог её исцелить. После того, как регенерация демона очистила бы организм от болезни. Понадобилось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. — В обмен на что? — слыша себя будто со стороны, уточнил Ренгоку, поглядывая на опешившего от такой информации брата. — На своё демоническое существование, на что же ещё… Я прижал его и был в шаге от того, чтобы применить Чистилище. — И ты ему поверил? Ты его отпустил? Глупый вопрос. Потому что если всё привело в итоге к тому, что отец отрёкся от звания Столпа, значит, отпустил. — Да не в этом дело! — не выдержав, вскипел Шинджуро. — А в том, что организация готова только брать — твои силы, твою преданность и твою жизнь. Но никогда не отдавать ничего взамен. Одна уступка. Одно исключение. Вот всё, о чём я просил. Таково было условие Доумы — получить добро от Убуяшики. Иначе он не поделился бы своей кровью. — Доума тобой манипулировал. Знал, что тебе не разрешат так рисковать. А если бы и разрешили, то… — Думаешь, я не допускал такую мысль? — раздражённо прервал его отец. — Разумеется, я не собирался идти к нему без подкрепления. — Это ему как раз и было нужно, — вспомнил Ренгоку слова Аказы о том, что демон был одержим идеей собрать коллекцию из сердец Столпов. — Чтобы ты пришёл. С подкреплением или без. С разрешением или без. — Я не собирался идти к нему без подкрепления. Но, ничего от главы не добившись, пришёл, — Шинджуро скрестил руки на груди и опустил голову. — Большую часть жизни я посвятил другим людям. Спасал невинных, возвращал под справедливый суд виновных. Но при этом я был не в силах помочь одному-единственному человеку, которого всем сердцем любил. — Что произошло, когда ты пришёл к нему один? — тихо спросил, к удивлению всех, Сенджуро. Кёджуро в который раз посмотрел на младшего брата. Ни разочарования, ни осуждения — во всём его виде сплошное и чистое сопереживание. Наверное это и стало одной из причин, почему отец перестал отводить взгляд, до этого будто опасаясь натолкнуться на неприятие. — Ничего. Он расхохотался и сбежал. Я пытался его выследить, но он исчез бесследно. А через несколько дней ваша мама скончалась. Повисла напряжённая тишина. Сенджуро, поколебавшись, приблизился к отцу и опустил ладонь ему на плечо. А Кёджуро не знал, что думать. — Ты ведь понял, что демон просто играл с тобой. Почему отрёкся… — Я готовил вас, своих собственных детей, к вступлению в ряды истребителей! — вспылил мужчина, грубо скидывая с себя руку младшего сына, отчего тот по привычке съёжился, отступая на шаг, и Кёджуро сразу же шагнул к брату, бросив на отца предостерегающий взгляд. — Для многих это — билет в один конец, но в нашей семье так было всегда. Это было честью — служить на благо человечества. Не задавая вопросов и не сомневаясь. Но стоило один только раз открыть глаза, чтобы увидеть правду. Здесь готовы помогать кому угодно — людям, демонам, но только не самим истребителям. А я собирался отдать им собственных детей. — Но ведь за этим нам и дана сила… — попытался воззвать Кёджуро к идеологии, которую не только его мать, но и сам отец некогда прививал. — Ты сам говорил, что человеческая жизнь — коротка. И нужно прожить её, совершив как можно больше достойных поступков. Стремясь стать Столпом, я прекрасно понимал, что могу погибнуть в любой момент. — И когда это практически произошло, — дрожащим от гнева голосом, произнёс Шинджуро, тыча в него указательным пальцем, — сколько они тебя искали? Сутки? Ах да, ещё они ненадолго послали один жалкий патруль к горе Ёсино, куда до этого отправили тебя. Одного. С демоном, которого не исцелить! — Это не… — он хотел сказать, что это не имеет отношения к делу, потому что это была его собственная инициатива и он не хотел впутывать в эту проблему других Столпов и истребителей, которым было, чем заняться, но отец его и слушать не хотел. — Если бы этот демон сам тебя не отдал, о тебе бы вскоре вообще забыли! Потому что… — Потому что незаменимых людей нет! — перебил его Ренгоку, чувствуя, как начинают пылать щёки. Что есть одна его жизнь в сравнении с множеством тех, что спасут истребители вместо того, чтобы слепо рыскать в его поисках. Однако мысль о том, что мама могла быть жива, проникла куда глубже, чем он ожидал. Осознавая причины отказа в подобном эксперименте — слишком многое в том плане могло пойти не так, — тем не менее Ренгоку теперь и сам не мог избавиться от гнетущего ощущения какой-то несправедливости. Но скорее корень этой несправедливости крылся не в отсутствии поддержки со стороны организации, а в самой идее того, что в то время, как ты отдаёшь всего себя благому делу, самый близкий и родной тебе человек остаётся единственным, кому ты не в силах помочь. Он одновременно и понимал, и не понимал отца. — Пожалуйста, потише, — взмолился Сенджуро, то и дело оглядывающийся на здание поместья, где из окон на них уже смотрели любопытные лица. — Твоя мать была незаменимой, — внял просьбе сына Шинджуро и присмирил свою агрессию. — Ты и твой брат — незаменимые. Всё остальное в этом мире — абсолютно неважно, если вас в нём нет. Слышать такое от человека, который уже как с десяток лет делал вид, что никаких сыновей у него и в помине нет, было невероятно. Однако теперь всё — или почти всё — встало на свои места. Отец забросил их тренировки, чтобы сыновья не встали на смертельно-опасный путь, на котором о них, по его мнению, никто не позаботится. А кончина супруги, столь неудачно совпавшая с пусть и сомнительным, но всё-таки шансом на её излечение, оказалась слишком серьёзным ударом на фоне того, что шанса этого его лишили, причём с обеих сторон. Возможно, бессердечный демон стал ещё одной причиной, почему Шинджуро отвернулся не только от организации, но и от тех, кому исправно и самоотверженно помогал. Отвернулся от демонов, каждый из которых когда-то были людьми. Мог ли Кёджуро его винить? Мог ли он его винить, когда сам в какой-то момент готовился пойти наперекор решению Оякаты-сама, если бы оно его не устроило, в отношении демона, которого так и не удалось исцелить? Мог ли винить его, когда ещё совсем недавно сам, поддавшись пробившемуся неизвестно откуда эгоизму и думая, что Аказа мёртв, сознался себе в том, что он действительно был готов оставаться демоном сколько потребуется. Единственное, за что Кёджуро всё-таки отца винил, было его отношение к Сенджуро, который, в отличие от старшего сына, всегда оставался рядом, поддерживал и заботился. А в ответ получал либо пьяную ругань, либо трезвое равнодушие. Провожая стремительно удаляющегося Шинджуро взглядом, Ренгоку вздохнул. — Думаешь, он прав? — послышался сбоку грустный голос. — Насчёт истребителей? Развернувшись к брату, Ренгоку опустился перед ним на колено и взял его за плечи. — Думаю, что здесь нет правых и неправых, — внимательно всматриваясь в серьёзное и опечаленное лицо, он чуть стиснул пальцы. — Главное, как ты сам себя ощущаешь на своём месте? — Ощущаю себя на своём месте, — ответил Сенджуро. — Мне нравится помогать исцелённым. — Тогда не сомневайся. Пока в тебе горит это пламя, ты на верном пути. Юноша улыбнулся, а Кёджуро вновь повернул голову в ту сторону, куда ушёл отец, и нахмурился. — Не понимаю только одного. Почему он позволил мне продолжать тренировки самостоятельно и не стал препятствовать, когда я пошёл в истребители? Кто знает, какое влияние это оказало бы на его рвение занять место Столпа Пламени. Сейчас, конечно, было легко об этом судить, считая, что он ни за что бы не отказался от своих целей. Прежде всего потому, что в него верила мама и он не имел права её подвести. Однако… — Мне кажется, отец, как и ты сейчас, понимал важность самостоятельного выбора, — Сенджуро проследил за его взглядом. — Если бы он помешал тебе, то ты бы не оказался на своём месте, и это могло бы завести тебя и всех нас на куда более тяжёлую дорогу. Ренгоку в лёгком изумлении уставился на младшего брата, только сейчас замечая, как же сильно он повзрослел.

***

Вся реабилитация заняла чуть больше двух недель. Ещё несколько дней ему понадобилось, чтобы наведаться в штаб-квартиру и сообщить Оякате-сама, что он готов вернуться к своим обязанностям. Сразу после того, как убедится, что его последняя (и едва ли не провалившаяся) миссия успешно завершена. Почти три недели, как он не видел Аказу. Так мало и одновременно так много, что сейчас на воле Ренгоку начал преследовать назойливый страх, будто он провёл этот срок в старательно возведённой вокруг него иллюзии. В противовес последнему воспоминанию из реальности, в которой его окутывал чёрный прах, выжигаемый с демона лучами солнца. Нет, зачем было лгать о том, что Аказа жив, когда куда проще было спокойно дать Столпу смириться с мыслью о его гибели. Лгать было незачем, однако Ренгоку потребовалось всё терпение мира, чтобы дождаться, пока в Ёсино откликнутся на зов его крови. Появившийся вскоре Юширо тут же пал жертвой сорвавшейся с цепи тревоги, которую истребитель всё это время насильно подавлял. Ренгоку засыпал его вопросами, пока мальчик надевал ему на глаза повязку и пока вёл известными ему одному тропами к общине. Точно жив? Точно человек? Почему забрали к себе, а не отпустили со Столпами? Вспомнил ли своё прошлое? С ним всё в порядке? Точно? Не точно. Юширо на удивление стойко выдержал этот шквал вопросов, всего лишь раз или два дёрнув Ренгоку за локоть, чтобы говорил потише и не тараторил так. Помощник Тамаё поведал, что бывший демон оказался совершенно не готов к обрушившимся на него воспоминаниям, как и к своей новой человеческой жизни. Первые дни он ни с кем не разговаривал, и приходилось круглосуточно за ним присматривать. Опасались, что совершит что-нибудь непоправимое. Только когда Юширо предложил ему заблокировать старые воспоминания, он немного ожил. От предложения отказался, причину не назвал, но попросил впредь никогда не касаться этой темы. — Скажи, — Ренгоку часто заморгал, когда с него наконец-то сняли повязку, а перед глазами возник уже знакомый пейзаж, — вы считаете его опасным исцелённым? — Так ты не навестить его пришёл, а забрать? — хмыкнул Юширо, сворачивая повязку и пряча её в карман. — Если он захочет. — В этом я не сомневаюсь! Ёсино милее ему точно не стало. Он здесь только потому, что человеком ему больше некуда идти, и он это понимает. И всё же, я бы на твоём месте не торопился. К нам редко попадают исцелённые, которые провели бы в демонской шкуре столько времени. Никогда нельзя быть уверенным до конца, не щёлкнет ли у них в голове что-то. Сейчас он спокоен, хотя скорее дезориентирован и подавлен… Но что будет через месяц или через год. — Так можно до конца жизни прождать, опасаясь подвоха, — заметил Ренгоку, на что Юширо лишь молча пожал плечами. Случайное совпадение или же комната в пагоде намеренно была та же? Столп всё это время так рвался в Ёсино, однако сейчас, оказавшись перед знакомой дверью, будто обмер, а сама дверь чудилась непреодолимым препятствием. Юширо сказал, что Аказа всё ещё борется с проблемой, с которой сталкиваются все исцелённые. Бывший демон либо спал днями напролёт, либо не спал вообще. А учитывая, что он никогда прежде и не знал, что это такое — спать, то оно и неудивительно, что поймать нужный ритм никак не получается. Вдруг он сейчас своим неожиданным визитом возьмёт и потревожит с таким трудом вызванный сон. — Долго ты там стоять будешь? — послышалось из глубины комнаты. — Заходи уже, я видел тебя в окно. Всё внутри перевернулось. Во рту пересохло. Заготовленная речь — и десяток-другой её вариаций — вылетела из головы. Голос, который позвал его, был холоден как лёд. Но отступать поздно, а потому Ренгоку, набрав в грудь воздуха, толкнул дверь в сторону. Луна слабо освещала небольшое помещение сквозь деревянные ромбовидные решетки, и её лучи падали на сидящую на футоне фигуру. Скрещенные ноги, руки переплетены на груди — полностью закрытая поза. Если бы Аказа сам его не пригласил войти, Ренгоку бы решил, что действительно выбрал не самое удачное время для разговора. Впрочем, одно другого не исключало. — Прости, что не пришёл раньше, — мужчина закрыл за собой дверь и вновь повернулся к не сдвинувшемуся с места брюнету. Жив. Человек. Хотелось сгрести его в объятия, прижаться ухом к груди и слушать, слушать, слушать, как бьётся чужое сердце. Но вместо этого Ренгоку стоял как истукан и слушал совсем другое — как Аказа фальшивил в своих попытках казаться тем, кого Столп поймал и загнал в корзину прошедшей весной. — Ну что ты, истребительский долг не терпит отлагательств! — Я пока не на службе, — да и с чего Аказа это взял, Ренгоку ведь был даже не в форменной одежде. — Меня заставили проходить реабилитацию. — Они что, в «опасные» тебя записали и отправили сюда? — недоверчиво нахмурился Аказа и даже расслабил сжатые в кулаки руки. — Нет, — успокоил его Ренгоку, наконец делая шаг вперёд, а затем ещё один и ещё, пока не оказался рядом с футоном, где и опустился на пол. — Меня выписали несколько дней назад. И я отправился к тебе. — Не стоило, — вновь нацепил на себя прежнее выражение Аказа. — Мне, конечно, это очень льстит, — он растянул губы в насмешливой ухмылке, прижав ладонь к груди. Ренгоку уставился на его длинные пальцы, синевы в которых не осталось. — Но я тебя не ждал. Честно говоря, я надеялся, что этим недотёпам хватит ума не говорить тебе, что я жив. Но, вижу, ты и без этого передумал себе живот вспарывать. Неужто бравый Столп смерти испугался? — Ты наглядно показал мне, что моя смерть ничего не изменит и уж тем более не искупит. Только продолжая жить и исполнять свой долг можно приблизиться к искуплению. Этим я и собираюсь заняться. Короткий смешок сорвался с тонких губ, но Аказа больше не улыбался, а в его голубых глазах по-прежнему клубилось что-то, что совсем не соответствовало той маске, за которой он пытался скрыться. — Зачем ты пришёл, Ренгоку? — отбросив наконец в сторону притворство, спросил он. — За тобой, — просто ответил тот. — Если только ты не хочешь здесь остаться. И ещё я хотел… Мне жаль, что из-за меня тебе пришлось снова испытать здесь, в Ёсино, то, чему тебя подвергал отец. Аказа смотрел на него так долго, что Ренгоку, будь он ближе, наверное успел бы пересчитать каждую розовую ресничку, обрамляющую голубые глаза. Глаза, под которыми залегли тёмные круги бессонных ночей. — Мне не нужна твоя жалость. Ни твоя, ни чья-либо ещё, ясно? Или ты уже всем раструбил? Не смотрите на него косо, у него было тяжёлое детство, — передразнивающий Столпа голос дрожал. — Будьте к нему снисходительны, он и мать, и отца своих сожрал. Ах да, ещё он пережрал с несколько сотен людей, но это ничего, он исправился!.. Ведь благородный Ренгоку Кёджуро даже кучу дерьма оправдает. Из тебя… — он отодвинулся назад, когда истребитель, наоборот, попытался сократить между ними расстояние. — Из тебя даже демон нормальный не получился! — Тише, ты сейчас всех разбудишь, — пробормотал Ренгоку, ловя Аказу, прежде чем тот успел бы вскочить на ноги и сбежать на другой конец комнаты. Только благодаря тому, что бывший демон поначалу опешил от такой наглости, Кёджуро удалось удачно его перехватить и утопить в своих объятиях. Впрочем, под рёбра локтём ему всё равно заехали. Ничего, бывало и хуже. — Да никого нет тут из тех, кто спал бы ночами! — упираясь ладонями в его грудь, пропыхтел Аказа, пытаясь вывернуться. — Отвали, идиот! И откуда ты такой сильный… — Я так рад, что ты жив, — игнорируя словесное и физическое сопротивление, признался Ренгоку, прижимаясь щекой к черной макушке и прикрывая глаза. — Какого чёрта ты… такой? — сдавшись, прорычал Аказа. — Где твой гнев, где ярость, с которой ты готов был мне голову снести, а когда не вышло, то удерживал до рассвета? Ты должен злиться на меня за то, что я сделал, а ты… — Тогда я злился не на тебя, а на себя. За своё нежелание с тобой сражаться и к чему это в итоге могло привести. И сейчас я на тебя не злюсь. Потому что прошлое уже не изменить. Можно только вынести из него урок. Я свой вынес. Ты, как мне кажется, тоже, — он замолк, чтобы Аказа, если ему было, что сказать, подтвердил или опроверг эти слова, но тот хранил молчание. — Я не оправдываю те убийства, что ты совершил. Это было. И этого тоже уже не изменить. Но твоя жизнь ещё не закончена. Пожалуйста, живи не тем, что было, а тем, что есть и будет. Ты намного лучше и сильнее, чем о себе думаешь, и я уверен, что оставшийся путь ты способен преодолеть достойно. — С чего ты взял, что я этого хочу, — тихо проговорил Аказа, словно давая Ренгоку последнюю возможность передумать, изменить своё мнение. — Иначе ты бы не чувствовал себя виноватым, — а когда за этими словами вновь не последовало ничего, кроме тишины, Ренгоку вернулся к тому, на что не успел ответить раньше. — Я никому не говорил про твоё прошлое. Оно — только твоё, и если ты сочтёшь нужным, то сам обо всём расскажешь. Или не обо всём. Чувствуя, как тёплые руки неуверенно обхватывают его в ответ, Ренгоку наконец-то вздохнул свободно. Коснувшись пальцами подбородка Аказы, он повернул его лицо к себе, запечатлевая на тонких губах поцелуй. Почти что невесомый, оставляющий пространство для отступления, которое было бы уже не таким неловким, как если бы он дал полную волю своим чувствам. — Спасибо, что вернул меня, — глухо пробормотал, а затем, подчинившись какому-то необъяснимому порыву завершить этот непростой разговор на лёгкой ноте, шутливо добавил. — Или ты просто устал со мной возиться? Увы, должно быть, даже опыт общения с Тенгеном не научил его разряжать обстановку с таким же мастерством, потому что Аказа тут же отстранился и посмотрел на него, как на дурного. А потом ещё и губы ему все искусал, чтобы глупости всякие не говорил. С таким подходом, правда, он рисковал от Ренгоку больше ничего, кроме глупостей, и не услышать. Так Кёджуро ему и сказал.

***

Ренгоку вытащил Аказу на улицу, пока не начало светлеть, и отвёл к уже знакомому им обоим обрыву. Прогулка на свежем воздухе непременно поможет потом лучше заснуть, сказал он. А ещё он сказал, что теперь не нужно ждать официальных праздников, чтобы полюбоваться фейерверками. — Это, конечно, не совсем то же самое, — предупредил он, вручая Аказе одну из бумажных скруток. — Но тоже красиво. А следующим летом можно поехать в Токио. Там устраивают один из самых крупных фестивалей с фейерверками! — Тебе не обязательно это делать, — Аказа скрестил ноги, с некоторым недоверием рассматривая полученную вещицу. — Да и всё равно той, кто мечтал на них посмотреть, уже давно нет. — Пока ты жив и хранишь о ней память, она есть, — серьёзно произнёс Ренгоку и протянул руку к собеседнику, касаясь кончиками пальцев области сердца. — Вот здесь. Пламя ползло вверх по белоснежной полоске, высекая снопы искрящихся огоньков из скрученного в пергаменте пороха. Пульсирующий свет от ручного фейерверка мягко касался лица напротив: путался в светлых ресницах, сверкал в голубых глазах, делал бледную кожу теплее, а татуировки на шее ярче. — Красиво, — согласился Аказа, поднимая догорающую полоску выше, чтобы последние всполохи расцвели на фоне звёздного неба. — Есть ещё! — довольно улыбнулся Ренгоку, демонстрируя длинную картонную коробочку, полную таких же скруток из разноцветной папиросной бумаги. Аказа взялся было за один, а затем, немного подумав, вернул обратно. — Не хочу всё сразу тратить, оставлю на потом. Можно? — Я тебе хоть тысячу ещё достану, — заверил его Ренгоку. — Бери! — Ну не будешь же ты сюда каждый день с ними бегать. Смысл сказанного не сразу дошёл до истребителя, а когда дошёл, то он обезоруженно моргнул. — Ты не пойдёшь со мной? Аказа возмущённо фыркнул, и это стало верным сигналом к тому, что внутри бывшего демона вновь разворачивается борьба между старыми привычками и новой реальностью, в которую он хотел вступить, но ещё не чувствовал себя её частью. — Чтобы из лап одной маньячки сразу угодить к другой? Ну нет. Раз уж я всё равно здесь, пускай Тамаё сначала подтвердит, что у меня все дома. А потом, — он опустил взгляд, резко заинтересовавшись огарком фейерверка, который принялся вдавливать указательным пальцем в каменный выступ обрыва. — Ты вроде как-то упоминал, что твой отец отошёл от дел, а у брата душа не лежит… — Да, ему оказалась ближе медицина, — отозвался Ренгоку. И сразу же пожалел, что вклинился и не дал договорить, потому что Аказа теперь медлил. А когда он наконец продолжил, то было отчётливо слышно, как сбились его мысли. — В общем, я тут думал… Ещё до того, как ты пришёл. Не то чтобы я сильно верил в то, что ты придёшь. Наверное даже наоборот, — Аказу начало уносить куда-то не туда. Он и сам это понял, потому что в конце концов оборвал эту мысль и перешёл к тому, с чего начал. Глубоко вдохнув, он оставил в покое огарок и вернул своё внимание замершему рядом истребителю. — Я ничего другого не умею, кроме как сражаться. А ещё я не хочу, чтобы такие, как мой отец, существовали. Рушили чужие жизни. Если чем и возможно искупить всё то, что я натворил, то только искоренив как можно больше таких, как я. Было больно слышать, как Аказа всё ещё не ощущает себя частью человеческого мира и говорит о себе, как о кровожадном чудовище. Но учитывая, что он с рождения пребывал на границе между этими двумя состояниями, а затем сорвался в демоническое, то можно было его понять. И уж совершенно точно не стоило давить. — Ты научишь меня тому, что умеешь? Спокойно горящий всё это время в сердце огонёк, тепло окутывающий и умиротворяющий, в одну секунду вспыхнул ярче и разнёс жар восторга по всему телу, наполняя его энергией, а мысли — энтузиазмом. — Для меня будет честью обучить тебя! — возможно, слишком экспрессивно выпалил Ренгоку, подрываясь с места и протягивая руку Аказе. — Я не имел в виду прямо сейчас, если что, — принимая помощь, уточнил он с толикой опаски за смущённой улыбкой. — Нет, конечно, — рассмеялся Ренгоку, — для начала тебе нужно хотя бы спать нормально научиться. Пойдём.