Hematology

Зуб описывает круг по раковине, прежде чем соскользнуть в слив, удачно увернувшись от попытавшихся сомкнуться на нем пальцев. Данте сплевывает кровь, оттягивает уголок губ, смотрит в отражение в зеркале и касается лунки языком. Они вернулись пару недель назад. В этот раз вместе. И Данте успел подумать, что все налаживается. Что что-то идет не так становится ясно позже, вместе с еще парой потерянных зубов, слишком долго затягивающимся ранением после последнего дела и набором глупых отговорок относительно причин, влияющих на это. Вергилий едва ли верил и в первые из них. Данте отказывался списывать себя со счетов по таким незначительным причинам. В агентстве шумно. Данте следит за счетами, берет больше работы. Не потому, что не может без горячей воды или пары доставок из забегаловки. У Вергилия слишком давно их не было. И не создавать иллюзию, а действительно показать, что здесь есть что-то комфортное – стоит нескольких дополнительных вылазок, даже если вы только выбрались из ада. Леди все так же пропорционально появляется на пороге, в зависимости от наличия денег. И первые вопросы к самому себе действительно начинают появляться, когда под её, с годами все более ядовитые, подколы, Данте не замечает, что оставляет несколько борозд от ногтей на лакированной части столешницы. Они молчат несколько секунд. Каждый делает свои выводы, отличные от выводов другого, потому что если Леди начинает заходить реже, то Данте думает о том, что даже не слышал, что она говорила. Зато слишком ярко слышал ритм пульса под её кожей. Он начинает различать собственный запах, его искажение на что-то инородное, чужое и болезненное. И это так же не становится хорошим знаком. Еще через пару дней ему едва хватит времени, чтобы развернуться к мусорному баку в углу, когда вечерняя пицца вернется продолжительной рвотой. Позже, Данте просто начинает покидать агентство один, пока эти вылазки не становятся стабильно-предрассветными, а серые бинты на запястьях не сменяются каждый раз свежими, словно за этой давно забытой мелочью вдруг начинают следить. Иногда из ванной тянет застоявшейся кровью. И только сам Данте видел, как при неосторожном движении кожа на руке собралась почти карикатурно-тряпичной гармошкой, сползла вместе со старым бинтом до уровня перчатки и оставила над собой оголенные мышцы. Это повреждение тоже не торопилось затягиваться. Как и последующие, спрятанные под одеждой, неудачные практики поиска решений. Вергилий не умеет задавать вопросы так же, как Данте не может дать прямых ответов. Поэтому разговор строится в тишине, с перехватом на выходе, за захлопнутой редким движением дверью и пресеканием очередной вылазки. Лучшие разговоры ведутся через бой. Но в этот, новый, Данте не призывает меч, почему-то пользуется только одной рукой и его хватает всего на пару выстрелов. Это не влияет на то, что с новыми разрушениями придется подлатать трещины на мебели и пару лоскутов у обоев. Тем забавнее, что не смотря на перевернутое кресло, фотография рядом, на краю стола, остается не тронутой, даже не пошатнувшейся. Зато тормозящее и тем неосторожное касание остается вмявшимся отпечатком ладони на чужой груди, мокро разошедшимся по серой ткани. Запахом чужой крови. И глухим хрустом слишком легко сломавшегося ребра. На секунду в темноте взгляд вспыхивает оранжевым светом, но тут же гаснет, словно метафорической лампочке не хватило энергии. «Убери.» Звучит со спокойной-но-жесткостью, на грани приказа. Достаточно непривычной, что Вергилий слушается. Скорее всего это разозлит его же, но позже, когда эффект от увиденного не будет таким свежим. А Данте протягивает руку, дергает провод, свисающий с края стола, вынуждая телефонную трубку стукнуться об пол, прежде чем подтянуть её ближе и взять. Позже, набирает номер, дотянувшись до колеса и смотрит в потолок под гудки, пока, с другой стороны, не слышится щелчок и неразборчивый голос. «По поводу работы. Нет. Той, какая бывала раньше.» Убивать людей – не ограниченная рождественская акция. Просто обычно обходилось оружием, без праздничных ужинов. Данте не зовет пойти вместе. Просто почему-то знает, что за ним последуют, когда после завершенного звонка поднимается с пола и не оказывается в этот раз остановлен на выходе. Он не оглядывается даже когда улицы, сменяющие друг друга, остаются позади, а в гудящее подвальное помещение нужно спуститься, подтолкнув дверь чтобы пройти. Не останавливается и когда получает несколько пуль, как приветствие незваному гостю. Остается совсем немного, прежде чем подобное перестает иметь значение, и первый из стрелявших оказывается втянут за один из складских стеллажей, подобным укрытием временно отсрочив новую спущенную обойму по цели. Вскрик обрывается хрустом, а Данте слишком быстро прекращает обращать внимание и на то, что в этот раз когти не подводят. К ящикам в углу он подходит в последнюю очередь, не на долго откидывает крышку крайнего и закрывает снова. Нет необходимости долго разглядывать органическую нелегальщину. Мысли «взять с собой» не возникает. Данте не хочет держать что-то подобное в месте, которое пытается сделать хоть немного заслуживающим звания «дом». Вернувшись, подниматься в спальню тоже не пытается. Потому что душ, смывающий ссохшуюся чужую кровь, принимает только утром. Он не объясняется в полной мере. Только короткими «...возможно, после месяца «комы»». Он старается быть нормальным. И это получается достаточно хорошо, чтобы спустя недели, подбирая счета и пролистывая их на те, которые улетят в мусорный бак вне очереди, почти удивиться, когда бумажный лист поцарапает подушечку пальца. Слишком незначительное повреждение, чтобы из него успела выступить капля крови, растекающаяся по резьбе отпечатка. При нажатии расходящееся краями поврежденной кожи. Но когда это происходит, Данте невольно переводит взгляд на телефон, стоящий на столе.