Hematology

Каждый день новый запах — пицца с беконом, пицца с креветками, с грибами, с курицей — сменяют друг друга, будто в бесконечной карусели, раздражают рецепторы и ошеломляют разнообразием. У Вергилия хотя бы раз в день сперва недоверчивое, а затем удивлённое лицо — от нового вкуса, аромата или странного, доселе неизвестного факта из мира людей. Вот только когда сквозь весь ассортимент пиццерии в агентстве каждый день начинает проскальзывать запах болезни, слабости и испорченной крови, его лицо каменеет. Пока Данте нет в агентстве, Вергилий убирается — тщательно, изучив все этикетки, используя все цветные баночки, после которых кожа на руках на секунду краснеет, слезая, прежде чем мгновенно вернуться к прежнему виду. Добирается до самых дальних углов, двигает мебель, аккуратно складывает разбросанную одежду, невзначай пронося её мимо носа, чтобы изучающе втянуть в себя воздух. Этот запах невозможно не узнать. И он не может исходить от Данте. Вергилий обходит всю округу, периметр здания, оглядывает сливные стоки и подвальное помещение снаружи — и не находит ни одной полусдохшей-полуразложившейся твари. Зато находит пятна запёкшейся крови на полу. Казалось бы, кого здесь можно удивить этим? Вот только кровь аккурат рядом с ванной. Обычно, когда доходишь до душа, от ран, тем более кровоточащих, не остаётся и следа. После первых двух пробных замечаний «в никуда» Вергилий перестаёт поднимать тему — он не хочет слушать отговорки. Тем не менее, отговорки туманнее любого «я не хочу об этом говорить». Они погружают в иллюзию и путают все карты, когда стоишь на распутье. Это пройдёт. Просто надо отдохнуть. Должно быть, достаточно пару раз возникнуть, едва не столкнувшись лбами у входной двери, с безмолвным «я там уже закончил». Многозначительно кивнуть на кипу бумаг на столе, намекая на разделение обязанностей, и исчезнуть в портале, закрыв его за собой излишне поспешно. Внезапно начать телепортироваться к телефону со второго этажа, после нарочито спокойно беря трубку прямо у Данте перед носом. Выждать до полудня, прежде чем разбудить, хотя раньше этого и не требовалось. Выждать, в течение нескольких длинных часов наблюдая из угла комнаты со скрещенными на груди руками. Считывая жизненные показатели биением артерий, тихим частым стуком сердца и затхлой атмосферой в спальне — несмотря на открытое окно. Думая, и каждый раз натыкаясь на внутреннюю стену. Данте — единственный, кто может выдержать всю его мощь. Как контролируемую, так и неконтролируемую. Данте — сдерживающий фактор, тот, с чьим именем на устах Вергилий собирал себя по кускам, наращивая жизненную энергию. Лишь бы соответствовать и чуть-чуть больше. Данте — константа, единственный, кто всегда мог с ним справиться и кто достоин с ним справиться. Данте ломается от пары ударов, как тряпичная кукла. Чувствовать запах — это одно, и совсем другое — это слышать и ощущать, как быстро лопаются прослойки мягких тканей под чужой кожей, разъезжаясь по костям, как легко рвутся не только мелкие, но и крупные сосуды, словно всё тело — лишь клюквенный пирог под кухонным ножом. И края не сходятся обратно. Это ощущается разрушительно. Вергилий останавливается и с трудом сдерживает порыв совершить нечто по своим меркам ужасно кощунственное — не глядя отбросить Ямато на другой конец помещения. А потом молча смотрит на расползающееся пятно. Невольно слушается, и к уколу злости присоединяется что-то, что он отправляется переварить «в себя», отступив в сторону и не сразу прислушавшись к разговору. Один Данте уходит лишь номинально. Потому что ладонь стискивает рукоять катаны слишком крепко, пока Вергилий пересекает то одну крышу, то на другую, не отрывая взгляда от красного плаща внизу. Словно каждый прохожий, каждая мимо проходящая собака представляют угрозу именно этим обманчиво спокойным вечером, а весь мир разом стал врагом. Знакомое хорошо незабытое чувство. Приоритеты меняются слишком резко — также резко, как приходят мысли о насильственных действиях при виде здоровых ходящих тел, перекачивающих здоровую кровь, и нездорового брата. Средства всё ещё оправдывают цель, когда дело касается по-настоящему важного. Он не слишком заботится о том, чтобы не обнаруживать своё присутствие, спрыгивая, когда вереница жилых домов обрывается. И думает о том, что сделает на днях. Потому что кровь этих отбросов на окраине города пахнет омерзительно. Их органы изношены жирной пищей, табаком и алкоголем. Вергилию не требуется лабораторная диагностика и непосредственное присутствие в подвале, чтобы сказать, насколько эта кровь слаба и испорчена человеческой химией. И всё же он прикрывает глаза, облегчённо выдыхая и прислоняясь спиной к стене, когда раздаётся спасительный хруст и Данте начинает ощущаться внизу куда чётче и узнаваемей. Если бы не этот эпизод, Вергилий зашёл бы дальше, чем Данте могло бы понравиться. Обратно возвращается чуть впереди тем же наблюдательным маршрутом. Хотя это лишнее. В момент, когда хлопает входная дверь, Вергилий чертит в спальне мечом две линии крест-накрест и исчезает. Все самые крупнейшие места известны давно, и время едва тронуло их — хватает лишь нескольких часов, чтобы собрать на тумбочке у кровати внушительную стопку древних фолиантов со стёртой гравировкой названий с разных концов света. Древний язык не забыт, невзирая на долгое отсутствие практики. Со стороны при входе в спальню кажется, что вновь разрабатывается не самый благородный и учитывающий людские жизни план, связанный с открытиями порталов и восхождениями различных потусторонних вещей в человеческий мир. Вергилию всё равно, если так кажется. Иногда он отказывается от совместных вылазок в пользу книг. Только предварительно отрывает от строчек оценивающий взгляд глаз, которые едва показываются за обложкой без названия, и непроизвольно ведёт носом. …Пока спустя время, стоит дуновению болезни в воздухе объявиться едва уловимым шлейфом, он не расставляет всю стопку по книжному стеллажу, освобождая тумбочку. И оставляет на ней гранёный стакан в миске со льдом, доверху наполненный собственной артериальной кровью. И медленно уходит на первый этаж, чуть прихрамывая и поскорее притворяя за собой дверь. Чтобы пока ещё спящий Данте этой хромоты случайно не увидел — и чтобы вообще не встречаться взглядами. В этом доме никто не умеет объясняться в полной мере.