гореть

      Антон падает рядом на кровать, сходу укладывая ладонь на высокий лоб. — Ты горишь, — констатация факта, на что Арсений только фыркает. — Ебучая жара.       Антон усмехается — Арсений матерится редко, но метко, хотя ничто не сравнится с матами первого Громкого вопроса. Антон убирает руку со лба, перехватывает Арса поперек талии и тянет ближе. — Фу, жарко, — ноет Арсений, слабо откидывая чужие руки. — По-другому никак, — Антон упрямо прижимает к себе Арсения, целует ухо и запрокидывает ногу для пущей убедительности своих намерений. — Мы давно не виделись.       Сожаление уже давно не сквозит в этой фразе. Это просто есть, как одно из обстоятельств, вынужденная мера и расплата за то, что они горят так ярко. — Мы виделись вчера в офисе, — язвит Арсений, подставляя шею пухлым губам. — И в машине, — Антон легко прикусывает нежную кожу, хотя знает, что получит за малейший засос. — И утром в душе, — Арсений гортанно смеется, укрываясь гусиной кожей от воспоминаний, перекатывается на живот.       Антон смелеет, прижимается к обнаженной спине, вжимает пах меж ягодиц, что обтянуты пижамными штанами. Целует загривок, ныряет носом в изгиб шеи, а рукой гладит бок. — Если мы сейчас потрахаемся, то расплавимся в этой жаре, — последний аргумент Арсения едва пробивается сквозь тяжелое дыхание — Антон уже вовсю лежит на его спине, приятно давит, но соприкосновение кожи заставляет гореть. — Похуй.       Аргумент.       Арсений сдается быстро, прогибается в пояснице, подставляясь ягодицами под чужой член. Антон ведет рукой по животу, пальцами чувствуя, как сокращаются мышцы, дразнит и ведет по краю. Любить — гореть. Гореть от малейшей искры, воспламеняться от дуновения, жечь душу и обжигать пальцы. Если любить, то сгорать. Пеплом осыпаться, копотью оседать на чужой коже, горечью дыма в лёгких. Они горят быстро, оставляя угли, что тлеют понемногу, догорают крохотными огоньками, но не теряют жар. Они горят красиво, ярко, до зависти других. Жгут фитили, а потом взрываются громкими петардами и красочными фейерверками. Пахнут жгучим порохом и сгоревшими страницами, звучат раскатом грома искорок костра и перезвоном падающих полен. Горят и радуются, рассматривая чужую кожу в свете огня, касаются вслед языкам пламени, что щекочет тело, зацеловывают ожоги. Горят слепяще, как костры заблудших обитателей необитаемых островов; необузданно, как фениксы поднимаясь из пепла каждый раз.       Их гореть — основа, вне обсуждений.       Антон внезапно отстраняется, стоит на коленях, рассматривая Арсения, и пропадает: Арс прогибается так, как ему и не снится после долгих недо-встреч. Арсений будто создан для коленно-локтевой, но даже в ней стоит гордо, а потом раз — поворачивает голову, глядит из-под ресниц, и у Антона в голове цветастой успенской караоке-строкой плывёт “пропадаю я”. Штаны просто условность, обтягивают контур ягодиц, на которых прекрасно смотрится ладонь Антона. Глаза в глаза — Арсений не отрывает взгляда, просто не может и не важно где они — за столом пишут ответы на красных карточках или тут, в кровати, пока Антон чуть тянет резинку штанов вниз. Белизна кожи слепит, Антону даже не стыдно молиться на эту задницу. Подушечки пальцев нежно обводят контур бордового засоса — тут можно. Арсений дышит громко, в такой позе спину приятно тянет, но этого мало, безумно мало, и он гнется больше, лукаво улыбается. Качает бедрами из стороны в сторону — Антона ведет, как кота за пушистой кисточкой. Вторая ладонь ложится тоже, руки обхватывают талию, Антон ликует, когда получается сомкнуть пальцы. Гладит впадинки на пояснице, что гордо именуются ямочками Венеры, оглаживает ладонями бока, сжимает плечи, а потом тянет к себе. Арсений охает от такого, падает обнаженной задницей на вставший член, что все ещё сокрыт в штанах, запрокидывает голову на плечо и расставляет ноги шире. Антон не поддается, целует родинки на плече, а руки укладывает на чужие бедра, дразнит и не касается вставшего члена. Арсений злится, выдыхает громче, кусает шею, а потом широко лижет место укуса, и его благодарят — широкая ладонь сжимается на изнывающей плоти.       Запах Антона сводит с ума, вперемешку с запахом пота, что липкой коркой покрывает их тела. А руки, крепкое касание и неторопливые движения заставляют чуть ли не выть от желания. Арсений никогда не встречал такого человека: когда-то еще непримечательная и безобидная внешняя оболочка высокого и несуразного юноши, с огромными тараканьими небоскребами внутри, приправленная ужасающей дозой сексуальности, стоит члену встать, а Арсению выставить напоказ пресловутую задницу, которой в твиттере посвящают целый юн. Он встретил его мальчишкой, а сейчас сидит, окутанный руками мужчины. Они изучали друг друга долго, вязко и медленно, разгорались и гасли раз за разом, но возвращались к истокам — тихим разговорам, неловким переглядываниям и осторожным касаниям. В этом рождалось доверие — оно баюкалось шепотом, крепчало словами, оседало в душе поступками и перестало трещать под гнетом сомнений — своих и других.       Арсений себе не доверяет, но Антону доверяет свою душу, что там тело. — Подожди немного, — Антон убирает руку, заставляя Арса недовольно вдохнуть.       Антон и вовсе поднимается с кровати, Арсений аж забывает, что без чужих касаний намного прохладнее, ложится на спину, прикрывает глаза и тянется рукой к члену. Левая рука поглаживает грудь и соски, морщится от соленой влаги под пальцами — в комнате явно больше двадцати градусов, а кондиционер не работает второй день. Пот стягивает и щиплет кожу, накапливается во всех впадинах и Арсения прошибает дикое желание, чтобы Антон слизал эту влагу. — Я тут, — шепот едва достигает расплавленного мозга.       Арсений не открывает глаз — верит и тяжело дышит, но разрывается громким выдохом, стоит холодному куску льда коснуться расселины на груди. — Закрой глаза, всё постепенно, и тебя тут никто не заменит, — пусть Антон и не цитирует классиков, но тексты грибов сейчас очень кстати.       Арсений гортанно смеется, чередуя смех и стоны, а лед тает, течёт тонкими потоками между ребрами. Антон надавливает сильнее и ведёт ниже, окуная во впадинку пупка, млеет от того, как блестит бледная кожа, как прорисовываются мышцы, как загнанно дышит Арсений и, сука, как смотрит. Антон оставляет подтаявший кусочек во впадинке, берет со стакана на полу другой. Крутит в длинных пальцах, рассматривая тусклые блики, а потом мажет широким языком потёки с локтя и к запястью, берёт лёд в рот. И наклоняется.       Арсения прошибает контраст — поджимает пальцы на ногах до судорог, а Антон размашисто сосёт, перекатывая лёд во рту. Удерживает руками бедра, что норовят поглубже погрузиться в жаркий рот, щипает мягкие бока, трёт пальцами кожу и посматривает на лицо Арсения. А Арсения ведет от этих ласк, разматывает от грубых касаний и слюны, что укрывает яйца. И нет такого, что Арсений любит его руки, рот, плечи или еще что-то — любит целиком. И Антон также, но щипать мягкие бедра, всё же, любимое. Антон пережимает у основания, не даёт кончить и отстраняется от члена с сочным причмоком. — Ой, хорошо, — тянет Антон, а Арсений уже давно перестал комментировать эти дедовские фразы. — Напился? — язва-Арсений.       Антон усмехается, наклоняется еще раз, чтобы широким мазком слизать талую воду с пупка. — Теперь да, — улыбается — как обычно, до мозга костей, до тянущего чувства внутри. — Ты б, кстати, не язвил — у меня весомый аргумент в руках, — Антон сжимает чужой член еще крепче, наслаждается тем, как возбуждение красит румянцем скулы, плечи и грудь. — И что ты сделаешь? — хмыкает Арс, но Антон чудесным образом сменяет улыбку на оскал. — Выебу, — Арсений чувствует, как каждый волосок на теле приподнимается в согласии. — Перевернись.       Арсений — оголённый провод, искрится и горит, но послушно переворачивается, на ходу стягивает штаны еще ниже, позволяет Антону стянуть их полностью. И прогибается сильно вопросительным знаком, трёт вставшие соски о шероховатость влажного белья, трёт мокрый лоб о простыни, пытаясь не сгореть. Антон на миг рад, что Арсений его не видит. Антон позволяет себе скинуть усмешку с губ — она нежнеет в своем изгибе, брови тянутся вверх, желая спрятаться под намокшей кудрявой челкой, а взгляд теплеет. Антон жмурится, едва не взрываясь счастьем, давит в себе счастливым смех — Арсений доверяет ему так сильно, что прыгнет за ним в пропасть, даже сгорит в огне. Но этого не случится, не с ними — просто мысли тлеют в голове вечно. — Давай, — тихо просит Арсений, раздвигает ноги сильнее, чтобы набухшая головка уперлась в кровать, пачкая смазкой простыни.       Антон выдыхает раз, решаясь на эксперимент — не спрашивает разрешения, поскольку границы его желаний оговорены уже давно, а все остальное до безумия позволено. Лед в стакане почти растаял, но Антон вылавливает самый большой кубик, укладывает его на копчик и сжимает зубы от чужой реакции — Арсений сдавлено мычит в подушку, стоит капле прохлады стечь вдоль расселины к анусу, что инстинктивно сжимается. Антону пиздец интересно — ведет кубик ко входу — Арсений сжимается еще сильнее, надавливает — и Арсений мычит еще сильнее. Тридцать шесть и шесть, кубик тает быстро, оставляя пальцы, что любовно поглаживают холодную кожу, наглеют и чуть ныряют вглубь на одну фалангу. У Антона ногти ухоженные, короткие и всегда чистые — к этому Арсений приучил первым делом. Антон подается вперед, хватая тюбик с тумбочки, берет немного смазки и размазывает ее по фалангам. Пальцы от смазки скользят легче, с утра прошло не так много времени, но Антон не любит спешить, мягко надавливает, другой рукой тянется к левой груди — слушать сердце. Сердце стучит в ладони, каждым толчком отдается ударом, Арсений дышит, мычит, но не стонет — кое-как держится чисто от привычки. Антон немного сожалеет, что у них всё так — быстро, без размена на нежности и ласки, в пустой гримёрке, в туалете, в отелях и так далее. Поэтому сейчас, когда простое слово “дома” обретает вполне реальные очертания, а архивные истории дарят хлипкое алиби, он может любить медленно. Арсений держится не долго, насаживается сам, смещается на бок, чтобы восхитительно закинуть одну ногу на широкое плечо Антона. Тому кажется, что собственные плечи Бог вылепил из глины специально для этих ног. Антон добавляет еще палец, наклоняется ниже, растягивая Арсения в недо-шпагате, и тянется к губам.       Целоваться — тонуть без спасательного круга. Нырять с головой без акваланга, на одном глубоком вдохе, заливая лёгкие. Целовать и в поцелуях говорить обо всём, терпким послевкусием оставляя несказанные слова. Тонут так редко, что поцелуи становятся ценнее чего-либо.       Антон невозможно-близко прижимается, между ними липкий слой пота отдаёт спёртым запахом, но хочется ещё ближе, чтобы доказать себе, что это реально. — Давай, — просит тихо, выдыхает в губы, едва шевелит слипшимися ресницами.       Антон слушается, сменяет пальцы на член, пусть без резинки — с этим тоже строго. Входит полностью, рассматривает лицо, что плывёт от эмоций, целует лоб, виски, скулы, нос и губы — зацеловывает словно щенок, что давно не видел. Антон укладывает ладони по обе стороны Арсовой головы. Антон входит размашисто, сжимает простыни пальцами, дышит загнанно, слизывая пот, что каплями собирается над губой. Нависает над ним и старается не думать, что Арс всё еще растянут им в безумной позе — нога под коленкой упирается в плечо, а вторая обхватывает бедро, пяткой бьет по щуплой ягодице. Или думать и кончить раньше времени от того, насколько Арсений ведомый в сексе. Арс тянется к собственному члену, что ноет и просит, в несколько фрикций дрочит и пережимает, чтобы продлить чуть дольше, пока Антон наращивает темп. И смотрит. Коленно-локтевая для растяжки или римминга, но любит любить Антон только лицом к лицу, пусть иногда это сложно — держать Арсения на весу, но только смотреть на лицо. Арсений же не может открыть глаза — попросту пелена застилает, а сердце, что только-только в руках Антона, не выдерживает. Антон смотрит так, что хочется падать за ним, гореть за него.       Арсений спускает вслед за Антоном, что пачкает семенем бёдра и пах — за “внутрь” его могут убить. Дышит тяжело, Антон целует ногу, что всё ещё покоится на плече, тянет поцелуи вверх, к лодыжке, заканчивая на выпирающей косточке. — Щиколотки, — выдыхает Антон, пот стынет под холодным потоком воздуха, что намеренно выдыхает он. — Люблю.       Арсений не говорит — только беззвучно проговаривает, но Антон наловчился читать по губам, слышит и улыбается — так, что Арсений прыгнет за ним в пропасть, даже сгорит в огне.