Вчера

— …В какой-то момент я больше не мог игнорировать это — когда нашел их вдвоем в гостиной, целующихся… — И вы убили ее, — подытожил Арамис, ожидая, что на этом рассказ будет окончен. Но Атос поднял на него глаза и горько улыбнулся: — Нет, вот теперь я высказал им обоим свое неудовольствие. — И все?! — возмутился Арамис, совершенно отстраняясь от Атоса. Приняв этот жест за презрение, Атос помрачнел, но не стал пытаться удержать возле себя любимое тепло, точно налагая на себя епитимью. — И отказал д’Эскалю в своем гостеприимстве, — произнес он в ответ, — Я пообещал убить его, если он ещё раз переступит порог моего дома. Арамис, который в это время уже стоял в пол-оборота, смотрел на зеленое и обширное болото, которое, чем дальше увлекал взгляд, казалось, все более расширялось, и, сам того не замечая, старался найти в нем успокоение неприятному чувству против Атоса. — И он.? — спросил Арамис, слегка хмуря свои светлые брови. Понимая, или думая, что понимает, почему тот отвернулся от него, Атос опустил глаза, не желая больше видеть, как презрение к нему искажает милое его сердцу лицо. — Д’Эскаль ходил к Анне тайно — об этом мне скоро стало известно, — Атос заранее предугадал, какое чувство вызовут эти слова в гордой душе Арамиса, и добавил: — Но повлекло ее гибель не это — я узнал, что она отправляет ему фамильные драгоценности моего рода в знак своей любви. Спросите меня, как? Однажды вечером я перехватил письмо, адресованное Анне неизвестным отправителем и, мучаемый подозрением, вскрыл его — в нем я обнаружил записку: «Дорогая, простите, но мне противно носить украшения рогоносца, оставьте их ему». В сам конверт была вложена брошь — серебряный лист с белым жемчугом — та, что некогда украшала плащ моего отца… На этом моменте Атос остановился и глубоко и судорожно вздохнул, точно заново переживая боль, что пронзила его в тот злосчастный день. На этот вздох Арамис, наконец, обернулся — взволнованное лицо его больше не хмурилось, брови приподнялись в сочувственном изгибе. — И вы… — Да, я взбесился, — метнул ему решительный взгляд Атос и сам теперь сдвинул брови, опустил подбородок больше к груди, опустил снова глаза, вспоминая: — Я пошел в спальню Анны и швырнул ей письмо — она прочла и — улыбнулась: «Но разве брошь не осталась при вас? Я не понимаю, почему же вы так сердитесь, мой дорогой?». Ненависть волной возопила во мне — унижение, боль, ужас и стыд — все, что я испытывал последние три недели — вот что стало руководить мной с этого момента… Я не стал говорить с Анной, а только схватил ее за руку и выволок во двор — это был единственный раз, когда я применил к ней силу… — Вы убили ее, — сказал, не спросил Арамис — голосом ровным и спокойным — он ждал этой развязки, и был к ней готов. Атос посмотрел на него: — Я повесил ее на осине. — Атос, я… Но высказаться Атос ему не дал, решив продолжать вытаскивать на свет мучившие его воспоминания и демонстрировать их тому, кто так хотел их увидеть — и вряд ли до сих пор этого желал. — Д’Эскаль пришел в ту же ночь — я выведал об их предстоящем свидании у самой Анны, прежде чем повесить — она надеялась на прощение, на мое милосердие, когда рассказывала мне это… Лицо его посуровело, взгляд стал тяжелее, но он не останавливался. — Д’Эскаль был удивлен меня встретить… Он выставил шпагу, начисто забыв, что я был намного лучший фехтовальщик, чем он… — говорил Атос, снова обретая уверенность — точно черпая ее все в тех же проклятых чертогах памяти. Его подбородок снова был гордо поднят, — Я выбил его шпагу, после чего он бросил мне в лицо несколько злобных предательских фраз, продиктованных стыдом и ненавистью, и я, поддавшись собственной обиде, еще более разгоревшейся под действием моей беспощадной ненависти, никак не прекращавшей меня гнать весь этот вечер — я… Я занёс свою шпагу над безоружным… — он метнул взгляд на ошеломленного Арамиса, но, все же, сдвинул упрямо брови и не позволил себе уклониться от правды, сколь отвратительна она ни была, — Я исполосовал его лицо, проткнул его в двух или трёх местах, потом отбросил шпагу и бросился на него с кулаками… Я был во всем сильнее его — очень скоро д’Эскаль был совершенно избит и еле дышал — и я выволок его из дома. Не без внутреннего содрогания, показал ему Анну, все еще висевшую в петле — он громко вскрикнул, рискуя разбудить моих слуг, (те, к счастью, не проснулись), забывшись от шока, он попытался подняться, но сломанная нога не позволила это сделать и, упав вновь на землю, вскрикнул теперь от боли, назвал меня чудовищем и пообещал устроить мне ад на земле… Тогда я, кажется, рассмеялся — эта фраза заставила меня утвердиться в собственном плане, так ужасавшим меня поначалу… Атос не смотрел на Арамиса, и не видел, как исказилось страхом его лицо, но видел, как дрожали пальцы его изящных рук, безуспешно пытавшихся сжаться в кулаки… — Я подтащил его к оврагу, — наперекор своему чувству безопасности продолжал Атос, внутренне примиряясь с тем, что слушатель с каждым словом проникается к нему еще большим отвращением, — у д’Эскаля почти не было сил, чтобы сопротивляться. Он понял, что я собирался сделать и пытался воззвать к моему разуму, к нашей дружбе, только все это было напрасно — я не слышал его, как не слышал их речи и признания, которыми, не стесняясь моего присутствия в доме, они обменивались в комнатах, их насмешек над моим неведением, над моей недогадливостью… Тогда я был слишком добр и слишком малодушен, но в ту ночь я был решителен и зол, как сам дьявол… Он закусил изнутри губу и посмотрел на Арамиса — тот был чрезмерно бледен, но голубые глаза его заметно щурились, обозначая мучительную работу мысли, выносившей сейчас вердикт… — Я не стал разговаривать с ним — я столкнул его в овраг, — продолжал Атос, глядя снова перед собой, и изо всех сил стараясь не погружаться слишком сильно в воспоминания, — а когда д’Эскаль схватился руками за какой-то отступ, которого я не заметил, и попытался удержаться — рискуя собственной жизнью, в темноте и озаряемый только лунным светом, я спустился на этот отступ и… с силой наступил на его пальцы… — он тяжело вздохнул, — Теперь вы все знаете. И он замолчал, прислушиваясь — он видел, как поднималась и опускалась грудь Арамиса, представлял, что слышит его испуганное дыхание даже с расстояния в два шага, что их снова разделяли, чувствовал, как дышит лес, взволнованно раскачиваясь тонкими ветвями, шелестя в беспорядке зеленой листвой, слышал, как надсадно дышит болото, погружая в себя его безумные чаянья на прощение… Арамис вдруг прервал молчание. В красивом голосе его хоть и звучали тревожные нотки, но не было того отчуждения, которого так боялся Атос — в его тон закралось волнение, но волнение это было продиктовано принятым решением. — Какой глубины был овраг? — спросил он внезапно, избавляя Атоса от вопросов морали и нравственности С благодарностью отвлекаясь от собственных чувств, Атос ответил: — Туазов тридцать-сорок. Овраг весь зарос деревьями и кустарниками, на дне покоилось болото — я видел как д’Эскаль скатился в него и больше не пошевелился, — он опустил снова глаза, понимая, что ему не выбраться из болота воспоминаний, с таким удовольствием демонстрируемых ему услужливой мстительной памятью… Голос Арамиса заметил: — Но он выжил. — Он выжил… — эхом отозвался Атос, опуская тяжело веки. — Вас мучала совесть за его смерть? — снова спросил Арамис. Голос его звучал как-то ближе, и в истерзанном страданиями сердце затрепетала надежда. Замирая внутренне, Атос распахнул глаза, сейчас же встречаясь с серьезными лазурно-голубыми — Арамис стоял напротив и изучающее всматривался в его лицо. — Да. — Тогда вы рады, что он выжил — хотя бы так? Он вспомнил мертвую руку д’Эскаля, его трость и вывернутую ногу, то странное дыхание, которое, в отличие от Арамиса, прежде незнакомого с Анри, он распознал во время разговора, шрамы на его лице… — Я не знаю… — признался Атос, не в силах смотреть на своего возлюбленного, который печально взирал на него своими красивыми глазами. Но тот вдруг сделал шажок к нему, доверчиво прижался и обвил своими нежными руками его шею — так же, как и несколько минут назад, прежде, чем ему обо всем стало известно… Не принимая еще своего счастья за правду, Атос несмело обнял его за спину. С осторожностью позволил себе почувствовать любимое уютное тепло, так совершенно помещавшееся в его объятиях… Вдохнуть этот свойственный только Арамису трепетный запах жизни и вдохновения… Позволил себе коснуться светлых волос губами, чувствуя, как дрожат от волнения его губы, когда он тихонько прижимается к этим прекрасным локонам, боясь спугнуть и разрушить волшебство, которое он не заслуживал… — Скажите, Атос, какой он человек, Анри д’Эскаль? — чуть погодя, позволяя тому привыкнуть к его близости, мягко произнес Арамис. Тронутый его нежностью, Атос улыбнулся, почти забывая о боли, что вызывала в нем его память: — Как выяснилось, я совсем его не знал, так что не могу вам сказать. Арамис помолчал и, прижавшись даже плотнее, спросил чуть тише: — Как думаете, он способен выдать моего графа? В этот момент у Атоса переменилось дыхание — сердце его, еще не забывшее заново пережитого, кольнула игла ревности. — Я ваш граф, мой милый, — попытался замаскировать он свое мучительное и неотступное чувство. Будто поняв по изменившемуся тону его причину, Арамис поднял голову и коротко поцеловал его в уголок губ, заискивающе улыбнулся ищущим в надежде глазам: — Это несомненно, — сказал он, — но я говорю про графа де Грэ. Атос обнял его чуть крепче: — Нет, думаю, вам не стоит волноваться — д’Эскаль верен своим друзьям, — он осекся, — во всяком случае, некогда был… Не желая, чтобы Атос вновь вступал в топь своих воспоминаний, Арамис почти вплотную приблизился к нему лицом, касаясь дразнящим дыханием его приоткрытых губ, особым чувством ощутил волнение своего возлюбленного — между прочим заметил, что впервые позволил себе мысленно назвать Атоса «возлюбленным» и внутренне смутился тому, как это прозвучало, — и, не даваясь еще ему, тихо проговорил, глядя голубыми глазами в темные и расширенные: — Я говорил раньше, но знаю, как вам важно услышать это сейчас, — и, уже прикоснувшись к его губам поцелуем, прошептал, — я люблю вас и поеду с вами, — обращаясь уже не к ушам Атоса, но к его несчастному сердцу. Сердце Атоса, забывшее тотчас о прощении, которое никто не мог ему дать, забилось часто и трепетно под действием живительных слов — оно не знало, что выбор Арамиса был сделан еще вчера, и что отчасти он был продиктован не столько чувствами, сколько обстоятельствами, вынуждавшими скрываться от мира — и, наверное, именно благодаря этому любящее так сильно и так долго страдавшее, в тот момент оно было искренне, без оглядки счастливо.