Вчера

Его мрачный облик незаметен в сумраке темной комнаты, озаряемой лишь с одного угла светом только что внесенного канделябра. Пламя свечей неровное, нервное — огненные язычки подрагивают, свидетельствуя о неявном сквозняке в этой богатой и наиболее хорошо прогреваемой комнате в доме — несмотря на то, что камина здесь нет, тепло от него проникает в первую очередь сюда, в гостевую комнату, бывшую раньше комнатой прежнего хозяина Бражелона и отданная нынешним гостю… Свет канделябра позволил ему увидеть, как устало, несмотря на мечтательную улыбку, красивое лицо молодого человека, когда он вошёл в комнату, и эта, прочитанная им, усталость отразилась ревностью в гордом, но привычном к страданиям сердце. Он стиснул зубы и сжал кулаки, однако принудил себя оставаться на месте и не подавать признака своего присутствия — не время. Молодой мужчина тем временем оголялся — естественными грациозными движениями рук он расстёгивал камзол, стягивал себя сорочку. Аккуратно повесив одежду на стул, подошёл к тазу с водой и лениво принялся обтирать обнажившуюся кожу мокрым полотенцем… Даже отсюда он чувствовал, что тот пытается смыть с себя призвуки женских духов и заранее знал, как много, несмотря на все усилия, останется этого ненавистного ему запаха на прекрасном теле д’Эрбле… Графу де Ла Фер хотелось поднять слуг и велеть им нанести в ванну воды, чтобы в ее массе надёжно избавить своего возлюбленного от посторонних, не принадлежащих ему самому, запахов — в приступе ревности он даже допустил, что не станет отдавать приказ согреть колодезную воду, что принесут слуги, а велит сразу залить ее в ванну… — Я знаю, что вы здесь, — тихо проговорил д’Эрбле, заставив графа очнуться от своих мыслей, — пришли упрекать меня? Голос его был столь же усталым, сколько спокойным, и сам, невозмутимый, он не прекращал обтирать полотенцем свою гладкую кожу, сиявшую золотом в свете свечей. Длинные, отросшие за это время до плеч локоны также ловили блестящие нити на шелк светлых волос. Де Ла Фер вышел из своего теперь бесполезного укрытия, направив к д’Эрбле свой ровный и, почему-то казалось, угрожающий шаг. — Вы были у мадам Мелаш, — произнес он тихо, скоро оказавшись близко за обнаженной узкой спиной своего возлюбленного, — я чувствую ее запах на вас… — Это никакой не секрет — даже для ее мужа, — ответил бесстыдно тот и с ласковой усмешкой взглянул на него через плечо, — почему вас это беспокоит? Глаза графа точно угрожающе вспыхнули в дрогнувшим свете свечей… — Я хочу, чтобы вы прекратили ухаживать за мадам Мелаш. — Сейчас? Когда я почти добился успеха? — искренне удивился д’Эрбле, расширяя свои красивые глаза, и граф внутренне возликовал, услышав, что эта женщина не успела осквернить своей любовью его тела. — Да. — Но ведь я стараюсь ради вас, — изогнул бровь д’Эрбле, заискивающе улыбаясь своему домохозяину — его попытка возразить была слабой, и он понимал, что она обречена на провал. И правда — в ответ граф только нахмурился: — Это была исключительно ваша идея, я никогда ее не поддерживал. — После той нашей общей легкомысленности в саду я просто обязан был отвести от вас подозрения, став постоянным кавалером у госпожи Мелаш. — Мне не нужна от вас подобная жертва, — ответил де Ла Фер, не сдерживая улыбки на такую хитрую уловку и предупредил вероятное ее продолжение, — и моему родовому имени тоже. — Что ж… Я всецело в вашей власти. Д’Эрбле опустил ресницы и некоторое время позволил графу лицезреть свое задумчивое выражение — прежде чем отвернуться от него и, ни слова больше ни говоря, продолжить свой туалет. Чувствуя некоторую неловкость от этой безропотной покорности, в то время как сам он ожидал спора и возмущений, граф сделал шажок, и, приблизившись вплотную, поместил виноватые руки вокруг обнаженного и влажного от протираний торса д’Эрбле. — Милый мой Рене, — прошептал он, приникая поцелуем к щеке своего возлюбленного, — прошу вас, не сердитесь. — Я не стану напоминать вам про наш с вами уговор, потому что это, по-видимому, напрасно, — проговорил мягко тот, подаваясь в любящие объятия, — но я искренне хочу сохранить вам репутацию… Да и если я резко, как вы хотите, прекращу общение, это совершенно перечеркнет связи вашего дома и дома Мелаш. — И пусть, — продолжая целовать его, ответил граф, — мне они не нужны. — Но вам здесь ещё жить, — поворачивая к нему лицо томно возразил д’Эрбле. Поцелуи, которыми осыпал его шею де Ла Фер, прекратились — услышав его слова граф поднял голову, внимательно посмотрел на своего возлюбленного и спросил тихо и серьезно: — А Вам? Прекрасные голубые глаза сверкнули виноватой улыбкой, почти одновременно отразившейся на его устах. — Атос, — мягко произнес Арамис, взывая голосом к их общей памяти, извлекая на свет прошлое, в котором они обрели любовь друг друга — полгода не звучало это имя в стенах Бражелона, и граф почувствовал волнение, когда тот назвал его так, суеверно осознавая течение времени. Он отнял красивую руку, что обнимала его лицо, и поцеловал ее ладонь — медленно и чувственно, но в этом жесте, точно намеренно замедленном, крылась угроза, ставшая совсем явной, когда он спросил тихим голосом: — Вы ведь не собираетесь покидать меня? — Не собираюсь, — поворачиваясь к нему лицом, ответил ласково д’Эрбле, только продолжая, голос его выдавал тихую печаль пойманной птицы, — но даже если бы мои планы изменились, вы прекрасно знаете, что мне некуда идти… Несмотря на грусть его возлюбленного, граф де Ла Фер почти улыбнулся — именно так и должно было быть — Арамис напомнил ему об этом, наполняя его сердце эгоистичной радостью. Атос привлек его к себе бесцеремонно — руками хозяина, руками любящими и страстными до исступления… Д’Эрбле не возражал — он никогда не возражал, покорно приникая к графу, принимая и разделяя поцелуи и раздевая себя и его быстро и умело будто наложница, в любой час готовая ублажить своего господина. …Атосу нравилось, что, опираясь коленями на кровать и удерживаясь руками за его плечи, Арамис сосредоточенно всматривался в него своими красивыми лазурными глазами, когда, медленно опускаясь, принимал в себя любовника. В эти мгновения мир за пределами их двоих прекращал свое существование и сосредотачивался на ощущении прикосновения к своему телу рук возлюбленного, к его телу — прикосновений своих, на мучительном предвосхищении наслаждения, на самом осознании собственного счастья разделенной страсти и — на красоте этих светлых голубых озер, в которых оттенками переливалась сама жизнь и само желание жить… Д’Эрбле приоткрывал розовые губы, и граф чувствовал его прерывистое дыхание на собственных губах — не мучая себя ожиданием, он вытягивал шею и целовал любовника — тягуче, страстно и жадно, в то время как его руки, не выдерживая промедления, сжимали белые бедра Арамиса и тянули их вниз, двигаясь своими, одновременно, навстречу — д’Эрбле вздыхал — приученно полу-удивленно, и послушно подстраивался под ритм, больно цепляясь за разгоряченные плечи Атоса и издавая отрывистые, но мягкие тихие стоны, которые, он знал, возбуждали его любовника ещё сильнее… Лёжа подле спящего д’Эрбле, обнимая его одной рукой и чувствуя сладкое тепло его нежного тела, граф де Ла Фер созерцал — с нескрываемой теперь тоской это прекрасное лицо и боролся с собой — с лучшим, что в нем было, поскольку знал, что поступи он правильно, как велит его совесть, он лишится своего счастья, а каждый день, в котором больше не будет Арамиса, его улыбки, слов, его красоты — станет обременять его своей бессмысленностью и пустотой… Он коснулся гладкой щеки д’Эрбле подушечками пальцев и осторожно погладил по нежной точно бархат коже — тот улыбнулся во сне — слабым движением губ, мило углубляя морщинку в уголке, и взволнованное сердце графа дрогнуло от нежности — пододвинувшись ближе, не сдерживая себя, де Ла Фер привлек его к себе, зарываясь носом в светлые волосы возлюбленного. Душа плакала от счастья и восторга, любовь, что она испытывала обнимала их обоих и умоляла графа пойти против принципов, не дать Арамису повода покинуть их, и тот позволил ей уговорить себя — чуть позже выбравшись из постели своего возлюбленного он взял со стола вскрытое письмо, что так и не заметил д’Эрбле, слишком отвлечённый на своего посетителя и спустился вниз — в гостиную, где все ещё горел камин. Пламя равнодушно поглотило записку, не оставив от послания графа де Грэ ни следа — только пепел смешался на дне камина с другим пеплом и стал от него не отличим… Утром Атос отправит письмо со слугой и предупредит графа, что приезжать сейчас несвоевременно, в настойчивых выражениях призывая его оставить эту затею и на словах пояснить значение «хороших вестей из суда», о которых тот обмолвился в своей записке, а получив через день от него ответ, не расскажет ни о чем д’Эрбле… Причину же, по которой графу де Грэ не следует приезжать, он придумает утром, а пока… Пока он вернётся в комнату, затушит канделябр, ляжет вновь под покрывало к своему возлюбленному, обнимет и, чувствуя его, так безмятежно спящего в его руках, будет долго лежать, размышляя, и будет прислушиваться к возбужденному стуку собственного эгоистичного сердца. И он будет соглашаться с ним во всем, что касается д’Эрбле, и будет обещать — сердцу и себе, и, верно, самому д’Эрбле, что никому и никогда его не отдаст, чего бы это ни стоило. И после поцелует его в лоб, тесно прижимаясь губами, и ляжет рядом на подушке, глядя сквозь ночную тьму на черты любимого лица — не видя их глазами, но видя влюбленным сердцем.