Leave me alone

Прошло два года. В воздухе витал запах мандаринов, корицы, имбирного печенья и хвои. На улице, припорошенной первым по-настоящему рождественским снегом, горели гирлянды, а в квартире Чифую царил хаос — тёплый, уютный, рождённый из общего смеха и приглушённых споров. — Мицуя, если ты ещё раз попробуешь повесить эту уродскую синюю игрушку рядом с моей звездой, я лично засуну тебя на верхушку вместо ангела! — голос Хаккая звучал из-под ёлки, где он уже злой ввинчивал подставку. — Но она гармонирует по цветовой гамме! Это холодный акцент, ты не понимаешь! — парировал Мицуя, размахивая пресловутой синей шишкой. — Дизайнер недоделанный, не надо портить ёлку! Чифую стоял на стремянке, поправляя гирлянду над дверным проёмом. Уголок рта дёргался в улыбке. Шум, гам, суета — всё это было лекарством. Тем самым, которое не купишь в аптеке. Оно заваривалось на медленном огне — из дружбы, терпения, любви и времени. Он смотрел в сторону окна, наблюдал за Баджи. Тот сидел на подоконнике, зажав между колен кота. Фую уже вырос в крупного, важного зверя, но продолжал мурлыкать, как мотороллер, стоило Баджи оказаться рядом. Тот что-то тихо говорил коту, тыкая пальцем в снежинки за стеклом. Профиль был знаком до боли, до мурашек, до слёз. И всё же — другой. Более грубый в линиях. Более настоящий. Не нарисованный памятью и тоской, а высеченный реальностью. Именно это «другой» и было спасением.

***

Тогда. Два года назад. Настоящий Баджи ушёл тихо, без сцен. И “призрак” не вернулся на его место. Чифую не помнил, как его вытащили из клуба. Мозг выдавал рваные сцены из закромов памяти: чужие руки под локти, голос Доракена — резкий, командующий, перекрывающий музыку; Майки, сунувший ему свою куртку, хотя на улице было душно; запах выхлопных газов и собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в тишине такси. — Чиф, ты меня слышишь? Чиф! Он слышал. Просто не мог ответить. Внутри, под толщей воды, едва слышно, билась одна мысль: «Он существует. Он настоящий. И я его прогнал». Он прогнал живого человека, потому что принял его за галлюцинацию. — Я не знаю, что делать, — услышал он свой голос. Чужой, сиплый, сломанный. Не его. — Я не знаю, что теперь делать. Кто-то сжал его руку. Кажется, Майки. — Сейчас приедем к тебе. Мама дома? — В командировке. Пауза. Короткий взгляд между Доракеном и Майки. — Тогда к нам. Первую ночь он спал в квартире Майки, точнее, просто лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как за стеной переговариваются друзья. Они думали, он не слышит. — ...сказал, у него была тульпа. Ну тот парень, с которым он зависал полгода. А этот Баджи-реальный просто похож. — Охренеть. И он думал, что это снова глюки? — Видимо, да. Представляешь каково ему было? — А Баджи этот... он чего? — Ничего. Ушёл. Сказал, что не будет лезть. Нормальный пацан. — И что теперь? Молчание. Потом вздох Доракена. — Не знаю, Майки. Просто будем рядом. Что мы ещё можем сделать. Чифую закрыл глаза. Перед ним снова стояло лицо. Раскосые глаза, острые клыки, растерянное выражение — не злое, не обиженное. Просто непонимающее. «Я тебя обидел чем-то?» Он обидел. Обидел человека, который не сделал ему ничего плохого. Который вообще не знал о его существовании до этого вечера. «Зачем ты вернулся, Баджи. Ты же обещал уйти». Каким же надо быть конченым, чтобы сказать это живому человеку.

***

Запись в дневнике. Три дня спустя.

Я не выходил из дома. Майки принёс продукты, я сказал, что не голоден. Он психовал, орал, что, если я сейчас же не открою дверь, он вызовет МЧС. Я открыл. Съел полтарелки супа, чтобы он отстал. Он не отстал. Они с Доракеном сидели у меня до часу ночи, играли в приставку, делали вид, что всё нормально. Я делал вид, что верю им.

Мама звонила, спрашивала, как дела. Я сказал, что всё хорошо. Врёшь, сказала она. Нет, ответил я. И мы оба знали, что я вру. Но делали вид, что всё нормально. Так было легче.

Я думал, что самое страшное — потерять его. Того, в голове. Оказалось, самое страшное — встретить его настоящего и понять, что я разрушил всё ещё до того, как оно началось.

Потому что я болен. Потому что я не умею отличать реальность от своих фантазий. Потому что я посмотрел на живого человека и увидел тульпу из прошлого.

Как мне теперь смотреть на него? Как извиняться за то, чего он даже не понимает?

Он, наверное, думает, что я просто псих. И он прав

***

В кабинете приятно пахло чем-то цитрусовым, едва уловимым. Чифую снова сидел в кожаном кресле, слишком глубоком, слишком мягком — оно будто пыталось проглотить его целиком. И лучше бы это произошло, настолько паршиво ему было. Напротив — женщина лет пятидесяти, с внимательными тёмными глазами и спокойными, неторопливыми движениями. — Расскажите, что случилось в пятницу. — Я уже рассказывал. — Расскажите ещё раз. Чифую сжал подлокотники. Кожа противно скрипнула под пальцами. Сделав глубокий вдох, он собрался с мыслями. — Я был в клубе, мои друзья устроили вечеринку по поводу... ну, что я закончил пить таблетки. Должен был быть сюрприз. И один из них привёл его. Баджи. То есть настоящего Баджи. — Он сглотнул. — А я подумал, что это снова он. Тот, из головы. Который должен был уйти и не возвращаться. Я устроил истерику. Орал на него, чтобы он ушёл. В углу сидел, как ребенок. Все смотрели. — Как вы себя чувствовали в тот момент? — Как будто земля ушла из-под ног. Как будто я падаю и не могу ни за что ухватиться. — Он помолчал. — Как будто я сошёл с ума. Окончательно и бесповоротно. — А сейчас? — Сейчас я чувствую, что подвёл всех. Друзей, которые старались для меня. Маму, которая надеялась, что мне стало лучше, помогала мне и не спала ночами из-за переживаний. И его, Баджи. Который просто пришёл познакомиться, а получил психа в углу клуба. Доктор Сайто сделала пометку в блокноте. Чифую ненавидел этот звук — шорканье шарика ручки по бумаге. Он всегда означал, что его слова уже превращают в диагнозы.

***

Первый шаг к осознанию “реальности” всего происходящего случился сам собой, в местном магазине. Чифую, подгоняемый маминой просьбой купить хлеб, стоял в очереди с буханкой подмышкой. И увидел его. Настоящий Баджи спорил с кассиршей. Не то чтобы громко, но яростно, тыча пальцем в экран кассового аппарата. — Я говорю, у меня карта постоянного покупателя! Вот она, блядь, смотри! Я ви-ай-пи, мать вашу. Почему скидка не прошла? — Система не видит, молодой человек. Может, срок действия истёк? — парировала женщина. Больших усилий ей стоило не начать хамить в ответ, чтобы поставить этого мелкого засранца на место. — Да какой истёк, я вчера ей пользовался! У вас тут вообще всё работает? Он был в потрёпанной байкерской куртке, волосы выбивались из неаккуратного пучка. Он матерился не игриво, как тульпа, а с искренним, бытовым раздражением. Он был неуклюж, зол и совершенно реален. Чифую замер, наблюдая, как тот в итоге, сжав зубы, выкинул на ленту пачку дешёвых сосисок и смятые купюры. Никакой романтики. Никакого намёка на идеал. Просто парень, поссорившийся из-за скидки. Сердце Чифую не ёкнуло от узнавания. Оно сжалось от контраста. Это был не он. Совсем не он. И в этой «непохожести» была крупица облегчения. Друзья помогали ему как могли. Доракен начал потихоньку вплетать реального Баджи в общие разговоры, чтобы Чифую привыкал. — Этот уёбок Баджи, представляешь, на днях весь спортзал напугал. Пытался побить рекорд в жиме лёжа и так перестарался, что чуть штангу на себя не уронил. Ахуели все. Чифую молча слушал, втыкаясь вилкой в омлет. Его призрак был неуязвимым богом драки. Этот — был обычным парнем, который мог опозориться в спортзале. Ментальная стена между «тем» Баджи и «этим» начала обрастать трещинами. Но самый прочный кирпич в неё заложил сломанный байк.

***

Старый «Ямаха» заглох посреди дороги. Майки был на другом конце города, Доракен — на учёбе. Чифую, стоя над мёртвым железом, в отчаянии позвонил Майки. — Э… Чиф, слушай, — неуверенно сказал Майки. — Есть вариант. Баджи… ну, тот, настоящий… он в моторах шарит. Свою тачку сам собирал. Сбросить номер? Паника, холодная и липкая, тут же обволокла горло. «Нет. Нет. Не он. Любой, только не он». Но байк был его свободой, его способом убегать от мыслей. У него были некоторые инструменты с собой, но он абсолютно не знал, что делать. И Чифую, стиснув зубы, кивнул в трубку, хотя Майки этого не видел. Через сорок минут к нему подкатил на ревущем мотоцикле настоящий Баджи. Он не улыбался. Он даже не поздоровался нормально, просто кивнул, слез с мотоцикла и уставился на «Ямаху». — Отвёртку, — буркнул, протягивая руку. Весь следующий час Чифую сидел на бордюре, закутавшись в куртку, и наблюдал. Баджи копался в моторе, ронял ключи, мазался в масле до локтей, ругался себе под нос сквозь зубы. Он был сосредоточен, угрюм и абсолютно лишён какого-либо намёка на флирт, утешение или попытку заговорить. Он просто делал дело. Никакой «особенной» помощи. Никаких скрытых смыслов. Когда мотор наконец рыкнул жизнью, Баджи вытер руки о свои джинсы, кивнул на байк. — Всё, теперь заводится. — Он развернулся к своему мотоциклу. — Стой, — хрипло позвал Чифую. — Сколько я тебе должен? Баджи обернулся. В глазах — не жалость, не любопытство, только усталость. — Затащи меня как-нибудь в Mortal Kombat. Задолбался проигрывать Доракену. И уехал, оставив Чифую стоять на обочине с диким смешением чувств: остатки страха, капля обиды (он просто уехал!) и огромное, всепоглощающее облегчение. Он не пытался его спасать. Не пытался лезть в душу. Он просто починил байк и уехал. Он другой. Он отдельный человек. Дома, дрожащими пальцами, Чифую написал первое сообщение на номер, который дал друг: «Спасибо за байк. Чтобы победить Доракена, надо учить фреймдату его персонажа, а не хаотично нажимать на кнопки. Бесполезно, но попробуй». Ответ пришёл почти сразу: «Ничего не понял, но ладно. Только позови».

***

Запись в дневнике. День, когда Баджи починил байк.

Он приехал. Сделал вид, что меня не замечает. Ковырялся в моторе, матерился, ронял ключи. Уехал, не попрощавшись нормально. И попросил не денег, а научить его побеждать Доракена в МК.

Я сидел на бордюре и смотрел, как он возится с моим байком. И вдруг понял: это не он. Не тот, из головы. Тот никогда не матерился так по-бытовому. Тот никогда не был таким неловким. Тот никогда не уезжал, не обернувшись. Тот был идеальным, удобным, понятным. Этот — неудобный. Грубый. Молчаливый. И от этого — настоящий.

Я смотрел на его руки в царапинах, вымазанные маслом, на его волосы, выбившиеся из пучка, и чувствовал, как во мне что-то отпускает. Как будто я всю жизнь ждал этого человека. Не идеального. А его.

Я не знаю, будет ли у нас что-то. Я не знаю, захочет ли он. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь смотреть на него и не вспоминать тот профиль на закате, тот голос, обещающий любить вечно.

Но сегодня, глядя, как он вытирает руки о свои штаны и кидает короткое «готово», я подумал, что может быть, вечность — это не так уж важно. Может быть, важно только «сейчас». А сейчас он здесь. Починил мой байк. Не взял денег. И попросил научить его играть.

Этого достаточно.

Этого более чем достаточно

***

Так началась их странная, осторожная дружба. Она основывалась на общих посиделках вчетвером, где главным связующим звеном были приставка и пицца. Реальный Баджи оказался ужасным, истеричным игроком. Проиграв, он швырял джойстик в диван (но никогда не в стену, заметил Чифую), вскакивал и начинал орать на экран, обвиняя всех и вся во всемирном заговоре. Доракен ухмылялся. А Чифую… Чифую впервые за много месяцев рассмеялся. Громко, искренне, до слёз. Но были и откаты. Однажды, проходя мимо, Баджи случайно задел его руку, передавая контроллер. Чифую внезапно отпрянул, как от удара током, и контроллер упал на пол. В комнате повисла тишина. Баджи замер, его лицо стало непроницаемым. Он молча поднял контроллер, положил на стол и отошёл к окну, засунув руки глубоко в карманы. Больше в тот вечер он ни разу к нему не прикоснулся. И в последующие встречи — тоже. Он стал мастером тактичного расстояния. И эта ненавязчивая бережность ранила и исцеляла одновременно. Он видел. Он понимал. И уважал эту границу. И Чифую глубоко внутри был безмерно благодарен ему за это. Другой блок был куда коварнее. Это была тихая, подспудная злость. Злость, что настоящий Баджи не говорит тех слов, не смотрит тем взглядом, не смеётся тем смехом. Чифую ловил себя на ожиданиях — и бесился на себя, когда они не оправдывались. Он понимал, что та его “фантазия” была лишь плодом его воображения, но не мог контролировать свой гнев, злясь на себя в такие моменты ещё больше. Срыв случился после одного из совместных вечеров. Друзья смотрели какой-то дурацкий боевик, и Баджи комментировал его с тем же сарказмом, но другими словами, с другой интонацией, “прежний” Баджи сказал бы не так, а вот так. И Чифую не выдержал. — Почему?! — вырвалось у него, голос дрожал от непонятной даже ему ярости. — Почему ты не можешь просто… быть таким, как надо?! — Таким, как он осталось непроизнесённым. Баджи медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ни обиды, ни удивления. Было лишь едва уловимое раздражение. — Потому что я — это я, Чифую. Я не твой сон. Не твоя фантазия. Я не умею быть «как надо». Тот, в твоей голове — он был идеальным. Я — нет. Со мной либо так, как есть, либо никак. Выбирай. Он не стал ждать ответа, взял куртку и вышел, тихо прикрыв дверь. Чифую остался сидеть в темноте, и по его щекам текли горячие, горькие, но на удивление очищающие слёзы. Слёзы прощания. В ту ночь он наконец-то позволил тульпе уйти. Не выгонял с криком, а просто отпустил, истерзанный, но цельный.

***

— Чифую, скажите, вы злитесь на себя за то, что тогда не смогли отличить реальность от воображения? — Да. — А на него? На того, настоящего? — Чифую замер. Вопрос застал врасплох. — Нет. Он не виноват. — Это не ответ на вопрос. Я спросила, злитесь ли вы. Пауза. Длинная, тягучая. — Иногда, — признался он еле слышно. — Когда думаю о том, как легко он мог бы стать им. Идеальным. Тем, кого я придумал. Но он не становится. Он просто... есть. И меня это бесит. Потому что я не знаю, что с этим делать. — Что именно вас бесит? — То, что он не подстраивается под меня. То, что он не говорит нужных слов. То, что он смотрит на меня как на незнакомца — потому что я по большей части и есть незнакомец для него. — Голос дрогнул. — То, что я хочу, чтобы он смотрел иначе. А он не обязан. И никогда не будет обязан. — Знаете, в чем разница между человеком, которого вы создали, и тем, который существует на самом деле? Чифую молчал. — Первый был создан, чтобы удовлетворять ваши потребности. Он был идеальным, потому что вы нуждались в идеале. Он никогда не противоречил вам, потому что вы не позволяли противоречить самому себе. — Она сделала паузу. — Второй не обязан быть идеальным. Он не обязан говорить вам то, что вы хотите услышать. Он не обязан оставаться, если ему будет плохо. И в этом его величайшая ценность. — Ценность? — Чифую поднял голову. — В том, что он может уйти? — В том, что, если он останется, это будет его выбор. Не ваше воображение. Не ваша потребность. А его свободное, осознанное решение — быть с вами, несмотря на все сложности, которые вы приносите в его жизнь. Чифую смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. — Но как мне узнать... как мне поверить, что он вообще захочет остаться? После всего, что я устроил? — А вы спросили его? — Нет. — Почему? — Потому что боюсь ответа. Доктор Сайто кивнула, словно именно этого и ожидала. — Страх — это нормально. Страх — это не слабость. Страх — это признак того, что вам действительно важно. Если бы вам было всё равно, вы бы не боялись. Чифую промолчал. В горле стоял ком. В её словах была доля правды. На самом деле, там была только правда. — Давайте договоримся, — мягко сказала она. — Вы не обязаны спрашивать его сегодня. Или завтра. Но когда почувствуете, что готовы — спросите. Даже если будет страшно. Особенно если будет страшно. Потому что именно в такие моменты мы совершаем самые важные поступки.

***

Запись в дневнике. Месяц спустя.

Я не спрашивал. Я вообще ничего не делал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной соседи ссорятся, а потом мирятся. Интересно, у них тоже есть проблемы с реальностью? Или они просто живут, не задавая себе вопросов «а вдруг всё вокруг — иллюзия»?

Майки сказал, что Баджи спрашивал про меня. Не напрямую, а так, в разговоре. «Как там твой друг? Поправился?» Доракен сказал, что тот выглядел неловко. Как будто не знал, имеет ли право спрашивать. Имеет ли право вообще интересоваться мной после того вечера.

Я хочу написать ему. Сказать «извини». Сказать «я псих, но я работаю над этим». Сказать «ты мне начинаешь нравиться, и я тогда испугался, потому что ты настоящий, а настоящие люди уходят, а я не хочу, чтобы ты уходил, даже если мы никогда больше не увидимся».

Но я не пишу. Потому что боюсь, что он не ответит. Или ответит «всё нормально, бывает».

Это «бывает» убьёт меня сильнее, чем молчание.

Странно. Я боялся, что он — призрак. Теперь я боюсь, что он — человек. Потому что от призраков можно убежать. От людей — нет. Люди остаются в памяти. В словах, которые они сказали. Во взглядах, которые на тебя бросили.

Его взгляд в клубе. Растерянный. Осторожный. Печальный. Без злости.

Я запомню этот взгляд навсегда. Даже если больше никогда его не увижу.

Кого я обманываю. Я хочу увидеть. Хочу так сильно, что иногда не могу дышать.

Но я боюсь. Боюсь, что снова перепутаю его с тем, кого нет. Боюсь, что снова увижу призрака там, где стоит живой человек. Боюсь, что он это заметит и уйдёт насовсем.

Доктор Сайто говорит, что страх — это нормально. Что важно не отсутствие страха, а действие вопреки ему.

Легко ей говорить. Она не влюблена в человека, чьё лицо носил её кошмар.

Влюблён. Я написал это. Зачеркивать бессмысленно, я же в дневнике пишу.

Я влюблён в Баджи Кейске. В реального, живого, существующего отдельно от меня человека. И это самое страшное, что случалось со мной в жизни.

***

Прорыв случился на старой пристани, где когда-то произошёл поцелуй-мираж. Была осень, дул холодный ветер с воды. Они молча сидели на краю, болтая ногами. — Он отсюда меня столкнул, — вдруг сказал Чифую, глядя на темную воду. — В воду. Я потом заболел. Баджи сидел рядом, курил, выпускал дым на ветер. — Я бы, наверное, тоже столкнул, — сказал он спокойно. — Задолбал бы своим нытьём про математику. Но вытащил бы быстрее. А то ты вечно чихаешь, хлюпик. И снова — не сочувствие. Не попытка анализировать. Просто… принятие. Принятие той истории как факта, без драмы. И в этом была своя исцеляющая правда. Шрам на душе наконец-то затянулся тонкой, но прочной кожей. А потом… потом были гопники. Тупая, бытовая уличная пизделовка. И Баджи, не раздумывая ни секунды, шагнул вперёд, закрыв Чифую собой. Он дрался не как бог из фантазий— красиво и нереально. Он дрался как зверь — жёстко, грязно, эффективно, с одной целью: отстоять своё. И когда всё кончилось, он стоял, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони, и смотрел на Чифую тем самым вызывающим, знакомым до слёз взглядом. — Видал? — хрипло сказал он, в уголке рта дрогнула ухмылка. — Я тоже дерусь как бог. Просто мой бог — построже будет. Это была отсылка. Прямая, наглая, сознательная отсылка к словам самого Чифую из его же рассказа психотерапевту. И в этот момент Чифую понял всё. Настоящий Баджи знал его историю. Принял её. И теперь использовал её осколки не чтобы ранить, а чтобы построить новый мост. Мост из прошлого в настоящее. Любовь пришла не как ураган, а как первые лучи солнца после долгой ночи. Тихо, почти незаметно. Чифую увидел, как Баджи уснул на его диване после марафона сериалов, с котом Фую, раскинувшимся у него на груди жирным чёрным блином. Баджи храпел, слегка посапывая, одна рука беспомощно свесилась на пол. Он был нелеп. Неидеален. Реален. И Чифую почувствовал не укол ностальгии, а волну такой острой, такой болезненной нежности, что у него перехватило дыхание. Он накрыл его пледом. Баджи открыл один глаз, мутный со сна. Их взгляды встретились, и никто не посмел его отвести. В тишине что-то щёлкнуло, встало на место. Не громко, не драматично. Тише, чем щелчок выключателя. Тихо, как падает снежинка на землю. Чифую замер, всё ещё склонившись над ним. Его рука, только что поправлявшая плед, невольно замерла в воздухе, в сантиметре от щеки Баджи. Он видел каждую деталь, которая делала этого человека реальным и отдельным от миража из прошлого: маленький шрам над бровью, об истории возникновения которого он не знал; едва заметную веснушку на скуле, которую его мозг никогда бы не придумал; влажную прядь волос, прилипшую ко лбу. Это был не идеальный образ, составленный из тоски. Это была жизнь во всей её красоте. Баджи медленно поднял руку, ту, что свесилась с дивана, и осторожно, давая время отпрянуть, коснулся пальцами руки Чифую. Прикосновение — тёплое, шершавое от мозолей, настоящее. — Ты опять пялишься, — прошептал он хрипло. — Нашёл новые изъяны? Чифую не смог найти слов. Все мысли, все страхи — о том, что это снова иллюзия, что он переступит грань и всё исчезнет, что он любит тень, а не человека — смешались в клубок в горле. Но сквозь этот комок пробивалось что-то другое, более сильное — сокрушительная благодарность. За это присутствие. За эту подлинность. Он не ответил. Вместо этого он позволил своей руке повернуться и очень медленно, как бы проверяя реальность материала, прикоснуться ладонью к той самой щеке. Кожа была тёплой, чуть колючей от лёгкой щетины. Баджи замер, его взгляд стал глубже. Сердце Чифую колотилось где-то в висках, но это был не страх падения в пропасть. Это был страх перед шагом. Последним шагом через ту невидимую черту, что отделяла «тогда» от «сейчас», «тульпу» от «человека». Он наклонился. Медленно, давая себе и ему последний шанс отступить. Он видел, как ресницы Баджи дрогнули, но тот не отодвинулся. Чифую закрыл глаза в самый последний момент, прямо перед тем, как его губы коснулись других. Это не было похоже ни на что. Ни на страстный поцелуй с призраком на закате, ни на истерику в темноте. Это было тихое признание. Лёгкое, почти неуверенное. Губы Баджи были сухими, мягкими, и он ответил не сразу — сделал крошечную паузу, паузу реального человека, который делает выбор здесь и сейчас, — и ответил той же осторожной нежностью. В этой паузе Чифую понял окончательно. Его призрак не колебался. Его призрак знал всё, был идеальным продолжением мечты. Этот человек — другой. И Чифую любит именно это «другое». Не вопреки, а из-за. Он оторвался, всего на сантиметр, дыхание сбитое. Их лбы соприкоснулись. Он не открывал глаз, боясь, что картина рассыплется. — Я здесь, — тихо, но отчетливо сказал Баджи. Сказал слова, которые сейчас были очень нужны. — Я не исчезну, пока ты сам меня не прогонишь. По-настоящему. Чифую кивнул, чувствуя, как по щеке катится слеза — не от боли, от облегчения. Он снова приник к его губам, уже увереннее, но без спешки. Учился целовать не воспоминание, а человека. И этот человек, с мозолями на руках, храпом во сне и бесконечно реальными, тёплыми губами, целовал в ответ. Кот Фую, проснувшись, недовольно урча, спрыгнул с груди и ушёл. Когда они отстранились, Чифую понял, что у него дрожат колени. — Ну что, — хрипло сказал Баджи. — Теперь мы… это самое? — Встречаемся? — подсказал Чифую. — Ага. Чифую подумал. О том, сколько он шёл к этому, сколько перешагивал через свои блоки, сколько страха пережил. О том, что впереди, наверное, будет страшно — старые раны не заживают за день. — Да, — сказал он. — Теперь мы это самое. Баджи выдохнул. Так, будто держал воздух в лёгких все эти полторы минуты. И улыбнулся — не насмешливо, а открыто, почти по-детски. — Ну наконец-то, — сказал он. — А я уже думал, ты никогда не решишься. — Я боялся. — Знаю. Я тоже. — Спасибо, — тихо сказал Чифую. — За что? — За то, что ждал. Не ушёл. — Он поднял глаза. — За то, что ты есть. Баджи отвёл взгляд, но Чифую успел заметить, как дрогнули ресницы. — Бля, — пробормотал Баджи. — Не говори так. Я сейчас разревусь. — Ты можешь плакать, — серьёзно сказал Чифую. — Я не скажу Майки. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Это случилось через пару недель после поцелуя. Того самого, после которого они стали парой. Просто... продолжили учиться быть друг с другом. Чифую всё ещё вздрагивал, когда Баджи подходил слишком быстро со спины. Всё ещё отводил глаза, когда ловил себя на том, что слишком долго смотрит. Однажды вечером они сидели на кухне. Баджи листал ленту в телефоне, изредка комментируя тупые мемы. Чифую пил чай, смотрел в окно и думал. Он понимал, что делает откат в прогрессе, но не мог ничего с этим сделать, продолжая думать. Думал о том, что у Баджи есть своя жизнь, свои планы. Что он не обязан торчать здесь, рядом с человеком, который до сих пор иногда просыпается в холодном поту, проверяя, не исчезло ли всё. Что однажды Баджи устанет ждать. — Ты чего завис? — Баджи отложил телефон. — Думаю. — Чифую сделал глоток. Чай остыл. — Тебе не кажется, что ты тратишь время? Баджи приподнял бровь. — В каком смысле? — В прямом. — Чифую поставил кружку. — Я не знаю, сколько это ещё продлится. Я не могу дать обещание, что когда-нибудь стану нормальным. Баджи молчал. Долго. — Слушай, — наконец сказал он. — Я не сижу здесь, потому что жду, когда ты станешь «нормальным». Я сижу здесь, потому что мне тут норм. С тобой. Он наклонился вперёд. — Я не тупой, Чиф. Я знаю, что у тебя бывают моменты, когда ты смотришь и видишь не меня. Что тот, в твоей башке, всё ещё между нами. И мне плевать. Потому что каждый раз, когда ты смотришь и видишь меня, я это чувствую. Этого достаточно. С остальным справимся. Чифую поднял глаза. — А если я никогда не смогу? Если у меня всегда будет этот страх? — Значит, будем жить с этим страхом. — Баджи пожал плечами. — Все чего-то боятся. Главное — не ссать делать то, что хочешь, даже когда страшно. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Чифую своей. Без спроса. Без паузы. Просто сделал. — Я не он, — повторил Баджи. — И не собираюсь им становиться. Но я хочу быть с тобой. Таким, как есть. Если тебе нужно время — бери. Я никуда не денусь. Чифую смотрел на их руки. И чувствовал, как тяжесть в груди медленно отпускает. — Ты правда думаешь, что это возможно? — спросил он тихо. — Я и ты. Со всем этим грузом. Баджи усмехнулся. Тепло. — Чиф, я вообще не думал, что когда-нибудь захочу с кем-то быть. По-настоящему. Думал, это не для меня. — Он пожал плечами. — А потом появился ты. Со своим котом, который ненавидит всех, кроме меня. И я такой: «Ну бля, приехали». Чифую не сдержал смешка. — Это ты сейчас признался в любви? — А то. — Баджи ухмыльнулся. — Но если расскажешь Майки — убью. Чифую не ответил. Он просто сжал пальцы в ответ, переплетая их с пальцами Баджи. И впервые за долгое время позволил себе не думать о завтрашнем дне.

***

— Чифую! Слезай, ты уже всё повесил! Помоги маме с салатом! — крикнула с кухни мама. Он спустился со стремянки. Прошёл на кухню, где мама, уже не плачущая, а сияющая, крошила яйца в салат. Он обнял её за плечи, прижавшись щекой к её виску. — Всё хорошо, сынок? — спросила она тихо. Без тревоги. Просто забота. — Всё отлично, мам. Баджи зашел на кухню, всё ещё с котом на руке. — Чайник выключить? — спросил у мамы Чифую. Она кивнула с улыбкой. Они двигались по кухне в хлопотах, минуя друг друга, в каком-то давно отрепетированном танце. Плечи касались, пальцы передавали пакет с зеленью. Всё было спокойно. Привычно. Настояще. Позже, когда гости разбрелись по квартире, а на кухне скопилась гора немытой посуды, они остались вдвоём. Чифую мыл, Баджи вытирал. За окном тихо падал снег, окутывая мир в белое одеяло. — Знаешь, — тихо начал Чифую. — Иногда, в такие моменты… я его почти не боюсь. Того, другого. Он как старая фотография. Болит, если долго смотреть, но уже не обжигает. Баджи не ответил сразу. Он тщательно вытер хрустальный бокал, поставил его на полку. Потом повернулся, облокотившись о столешницу. — А я ему иногда завидую, — сказал он так же тихо. — Чертовски завидую. Он был с тобой тогда, в самые тёмные дни. Спас тебя, когда я даже не знал, что ты существуешь. — Пауза. — Но он — прошлое. А мы с тобой — сейчас. Это главное. Чифую кивнул. Это было признание в любви, гораздо более приятное и искреннее, чем простое “люблю”. Ком в его горле растаял, разлился теплом в груди. Они закончили с посудой и присоединились к остальным у окна. Хаккай и Майки лепили во дворе снеговика с похабными формами. Мицуя орал им про эстетику. Чифую встал рядом с Баджи, их плечи соприкоснулись. Он не отстранился, он принял это тепло — живое, шершавое, настоящее. Он смотрел на смеющихся друзей, на маму, разливающую глинтвейн по кружкам, на кота, грациозно обходящего ёлку, на снег, хоронивший старые боли под своим белым покровом. Он больше не был одинок. Его любовь, пройдя сквозь ад сомнений и страха, больше не была призраком, живущим в мире грёз. Она стояла рядом с ним, дышала одним воздухом, крала у него из кружки глоток глинтвейна и гримасничала от пряного вкуса. Она была здесь, в этом шумном, неидеальном, удивительно красивом и таком прочном мире под названием «настоящее».