Mein letzter krieg

Услышь меня и вытащи из омута, Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.

— Кирштейн, Йегер! Живо на западную часть линии! — гремит голос старшего офицера, заглушая, кажется, даже звуки выстрелов, раздающихся повсюду. Двое молодых людей, отдав честь, срываются с места, словно дети, играющие в догонялки, желающие добраться до цели быстрее товарища. Благо, что толкаться не начали. Тяжелые сапоги, доходящие до самых колен, практически утопали в грязи и воде. Уже вторые сутки шел дождь, из-за чего двигаться становилось неимоверно сложно. Ноги не слушались, форма напоминала ком грязи, волосы слипались от комочков земли, крови и пота. Извилистые линии и проходы между ними спустя несколько недель, несмотря на надежды юных воинов, не перестали казаться бесконечным лабиринтом. То тут, то там путь перегораживали мертвецы, еще теплая кровь которых растекалась рядом по грязным доскам. Смотреть Йегер старался только вперед и вверх, ибо видеть погибших и сильно, почти наверняка смертельно раненных, товарищей было невыносимо. Однако взгляд ярко-бирюзовых глаз то и дело все же падал на землю — так и наткнулся на буквально разорванного пополам Марко. Буро-розовые внутренности, оказавшиеся снаружи, были страшно повреждены, и от вида их хотелось выблевать свои собственные. Лицо было искажено посмертной гримасой боли и ужаса, а золотисто-серые глаза, что всегда напоминали солнце, больше не горели — одного из них вообще не было, как и половины головы; осколки черепа торчали из-под черных, как смола, волос. Внутри все сковало мерзким спазмом — казалось, все, что в нем есть, в муках умирает. Эрен покачнулся, схватившись рукой за мокрые и скользкие бревна, коими были обиты стенки окопа. В глазах двоилось, весь мир расплывался, а единственное, за что цеплялся взгляд, — изуродованный труп Бодта, их боевого товарища, который больше всех хотел принести пользу стране и правящей династии. Его в очередной раз за время, проведенное здесь, выворачивает. Желчь с желудочным соком стекают по сухим бледным губам и капают на черную, как ночь, форму. Эрен запоздало понимает, что уже не стоя, опирается о стену, а сидит на коленях и совершенно не имеет ни сил, ни желания подняться. В чувство приводит смех Жана на грани истерики. Он закрывает лицо крупной ладонью и ржет, словно конь, отчего Йегеру, правда, хочется избить его. — Да ты неженка, я посмотрю, Йегер, блюешь при виде обычного трупа, — голос пропитан желчью, но в глазах стоят слезы, готовые крупными горячими каплями покатиться по щекам. Йегер бьет наотмашь, сорвавшись с земли, словно бешеная собака. И снова бег — оплакивать друзей нет времени. Просто не сейчас. «Дорогой брат», — напишет он вечером того же дня, ощущая себя полностью морально убитым. Исхудавшая рука трясется над листом бумаги, словно боясь выводить символы. «Я не хочу жаловаться тебе на жизнь, которую выбрал сам, и уж тем более, не собираюсь обвинять тебя в том, что сейчас со мной происходит», — губы предательски дрожат, сжавшись в тонкую полоску. «Но я все же хочу, чтобы ты знал. Мне чертовски страшно. Мне страшно, что я могу просто не проснуться следующим утром, погибнуть от разорвавшегося рядом со мной снаряда или от шальной пули. Не знаю, прав ты был или ошибался, отговаривая меня от участия в этой ужасной войне. Я ничего уже не знаю», — Йегер уронил голову на руки, вцепившись пальцами в отросшие темные волосы. Рыдания рвались изнутри. «Сегодня я видел труп моего близкого товарища. Его разорвало напополам. Ты заешь, как страшно выглядят человеческие внутренности, вывалившиеся из тела? Знаешь, наверное, ты ведь врач, но вряд ли ты испытывал такой же ужас перед человеческим телом, как я сегодня. Я сидел над телом Марко и думал, как же страшно вот так умереть. Мне хотелось рыдать от этого осознания, а Жан смеялся, будто ему кто-то травил анекдоты! Я тогда подумал, что он просто скотина, ненавидящая всех нас. А потом понял…», — Эрен глубоко вздохнул и, вновь собравшись, продолжил: «Он рассмеялся, чтобы не разрыдаться и окончательно не впасть в истерику. Так все просто, оказывается. Мы все боимся смерти. Поэтому… Выживи, Зик, это единственная моя просьба», — так кончалось каждое его письмо, которое он не отправлял нужному человеку, а бережно сворачивал и складывал в жестяную прямоугольную банку. Пусть хранятся до назначенного времени. Эрен решил, что брат прочтет все эти записи только в случае его смерти. Как бы младший не просил в письмах не винить себя за его решение, Зик все равно будет это делать, прочтя все эти ужасы. Не описывать их было нельзя, несмотря на то, что вместе с воспоминаниями подкатывали и гадкие слезы. Эрен никогда не плакал во время боевых операций. Он скорее умрет, чем по щеке его скатится хоть одна слеза. С сухими и ясными глазами ложился он под вражеские танки, закрепляя на топливных баках бомбы; уничтожал врагов пачками, не позволяя каким-то печальным мыслям проникнуть в голову; яростно бросался он в атаку, игнорируя порой прямые приказы капитана. Взгляд Йегера всегда был полон решимости, не бывало в нем и капли сомнения в своих действиях, что выделяло его среди остальных солдат — они шли на войну лишь для того, чтобы не быть расстрелянными за измену родине. Его же радужки словно пылали изнутри сине-зеленым пламенем, которое, словно вечный огонь на площади, никогда не погаснет. Никогда.? Эрен (не)страдал. Да, тяжело было, однако каждый новый день он находил в себе силы бороться дальше. «…Мои руки уже по локоть в крови. И я не уверен, что Бог меня простит, хотя мне порой и кажется, что его нет. Вчера я подорвал обыкновенный поезд с гражданским населением Марли. Я видел, как горят кричащие женщины и дети в вагонах, и вспомнил, как умерла мама. Но знаешь, я почти ничего не чувствовал. Враги, какими бы они не были, должны быть истреблены. И я буду двигаться вперед, пока не добьюсь цели. Правильно, брат? Не знаю, что я чувствую. Порой грудь сжимает от подступающих рыданий, но я не могу себе позволить заплакать, как малолетняя девчонка. Не таким ты меня вырастил и запомнил. Надеюсь, хотя бы у тебя все хорошо», — израненные пальцы сворачивают бумагу и погружают небольшое письмо в конверт. Привычная баночка заполнена почти до самого края. Завтра операция. — Йегер! — тот резко поворачивает голову в сторону звука, стараясь спрятать свое сокровище под серой футболкой, что висела на его отощавшем теле, словно мешок, — Тебе тут писулька из столицы пришла! — Жан, походя к товарищу, крутил сероватый конверт в руках, осматривая, как нечто, что видит впервые, — Неужто любовная? Я-то думал, что ты нахер никому не сдался. — Заткнись, лошадиная морда, — это стало почти дежурной фразой. Их с Кирштейном перепалки стали для них самих и других солдат чем-то, что отвлекало от ужасов войны; создавало чувство, словно они все — один большой школьный класс в столовой или на прогулке. Эрен выхватил «любовную писульку» из рук ее принесшего и, привалившись к стене, развернул.

«Привет, Эрен. За два года, что мы с тобой не виделись, ты не прислал мне ни одного письма. К счастью, у меня есть свои каналы, и я знаю, что ты жив и с тобой все в порядке, иначе бы тут же забрал тебя домой. Почему ты не хочешь поддерживать связь? Понимаешь же, что это очень глупо и совершенно по-детски: ты можешь умереть в любой момент, а я даже не смогу ничего тебе сказать и узнать, о чем ты думал незадолго до гибели, чем жил, с кем дружил и о чем мечтал, поэтому я надеюсь, что ты ответишь хотя бы на это. Возможно, ты и не уважаешь меня за то, что я не принимаю того же участия, что и ты, но просто прими — мы разные. В день, когда ты ушел, я так и не смог ничего путного тебе сказать. Думаю, ты заметил тогда, что мне было не до слов. Так вот, я люблю тебя, Эрен Йегер. И как брата, и как того, с кем делил постель. Иногда мне кажется, что именно из-за наших неправильных отношений ты и сбежал от меня на войну», — соленые капли текут по смуглым щекам, капая на дрожащие пальцы, сжимающие край исписанного красивым почерком листа.

«Неправда. Неправда. Неправда. Это не было чем-то неправильным», — хочется закричать ему, однако вместо этого Эрен сминает футболку в области сердца и сжимает зубы почти до хруста, склонив голову, чтобы длинные волосы закрывали лицо.

«Не знаю, почему я решил, что все это было взаимно, ведь ты никогда прямо не говорил о своих чувствах. Прости меня, если все, что я с тобой делал, приносило тебе страдания. Выживи, Эрен. Это моя единственная просьба», — внутри что-то оборвалось и камнем рухнуло вниз. Кажется, это было обливающееся кровью сердце.

Он устало опустил руки меж колен и вновь склонил голову. Сил ни на что не было — то небольшое количество строчек, кажется, выжало из него все живое, что было внутри. Потому что все не так. Он понимал, что ничего не ответит, как бы им обоим не было больно от этой неизвестности. Ответит — не сможет больше оставаться здесь. Мосты уже сожжены.

***

Эрен Йегер выпускник 104 кадетского корпуса. В ноябре 8ХХ года был заключен в концентрационном лагере «Сина». Присвоенный номер — 303835.55 В январе 8ХХ был казнен за нападение на старшего офицера. Личных вещей обнаружено не было. Предсмертной записки обнаружено не было. Тело было утилизировано путем кремации.

Мужчина, явно высокопоставленный военный, стоя посреди гостиной, заливаемой холодным зимним светом, держал в еле дрожащих руках небольшой прямоугольник бумаги. На его светлых волосах не было видно седины, но он был уверен, что она навсегда накрыла его виски будто снег. Где-то в груди стук сердца до боли напоминал звуки выстрелов. Зик Йегер, полковник Эльдиской армии, в свои тридцать лет остался один — единственный брат ушел из этого мира так, что даже не дал возможности себя оплакать и захоронить тело. В ледяную землю закапывали пустой гроб. Шел крупный, похожий на хлопья, снег. Пришедшие немногочисленные друзья Эрена плакали. Зику казалось, что он умер вместе с ним, и, видит Бог, лучше бы его сейчас закопали. На надгробии из белого мрамора были красиво высечены имя и годы жизни. Черное-белое фото девятнадцатилетнего молодого человека, к сожалению или к счастью, не было способно передать его красоты и глубины взгляда, которым он смотрел на тех, кто пришел к нему в гости. Крепкая рука огладила край камня, словно бы прошлась по плечу любимого. Холодно. — Береги себя там… — собственный голос кажется чужим, звучащим откуда-то со стороны. Горло сдавливает. Шарф превращается в удавку. — Пока. Он еще долго стоит у ворот кладбища, куря одну сигарету за другой, пока в пачке не становится пусто. Руки онемели от холода. На широкие плечи давит мертвенная тишина. — Надеюсь, тебе там тепло, — печальный взгляд холодных голубых глаз устремлен в небо, затянутое серо-белой пеленой.