Mein letzter krieg

В твоих глазах цвета серого неба… Держи меня за руку, кем бы ты не был.

Эрен видел, что с папой в последнее время что-то не так. Он, бывало, тяжело дышал или, склонившись, хватался за сердце. Да, выглядел больным, однако Эрен особо не придавал этому значения, ведь отец был врачом да вечно отмахивался, что все в порядке, что это у него уже давно. Сам же он списывал странные симптомы на возраст, давление и много чего еще. Размышляя об этом в будущем, Йегер понял, что своим безразличием пытался отгородиться от мрачных мыслей — отец мог умереть в любой момент. Но лучше ведь не думать об этом совсем, чем волноваться, осознавая, что все равно ничего не можешь сделать. Полное бессилие: родных нет, мама погибла еще пять лет назад, к семьям друзей не прицепишься. Однако, верить в чудесное спасение все же отчаянно хотелось, несмотря на то, что Гриша уже несколько недель разбирался с какими-то документами, что-то бесконечно записывал в блокнот и пропадал где-то, вместо того, чтобы быть с единственным сыном. Чуда не случилось. Из школы Йегер-младший не пошел домой — отправился в больницу, где его ждали люди в белых халатах, тело отца и смерть, склонившаяся над ним. Слез в тот день не было. Не было ни тоски, ни отчаяния, ни грусти. Большие, еще совсем детские глаза смотрели на бледное, как мел, тело; из души словно кусок вырвали. Чувства и мысли умерли вместе с родителем. — Может, ты хочешь с кем-то поговорить? — обеспокоенно спрашивает молодая медсестра, с тоской смотря на подростка, — Налить тебе воды? Может, хочешь прилечь? Хочешь подышать свежим воздухом? — неясно почему, Эрену хочется ее ударить. Слишком она похожа на ангела-хранителя, о которых рассказывают детям, но которые абсолютно бесполезны, раз позволили совершенно ничего плохого не сделавшему человеку покинуть мир. — Ничего мне от Вас не нужно! Не трогайте меня! — резко дернул он руку, за которую его держала девушка. Похороны были назначены на следующий день. Ярко, словно издеваясь над Эреном, светило апрельское солнце, птицы пели, будто высмеивая его горе. Распускались цветы, проросшие на могилах рядом с отцовской. Он стоял один, не считая священника, читавшего какую-то дурацкую молитву. Горели свечки, от запаха которых тошнило; из легких словно выкачали весь кислород. Все внутри сковало, потому что чуда не будет, потому что никого больше не осталось рядом, потому что его ждет не любимый и родной дом, а приют. Захлебываться в этом горе Эрен был готов лишь в одиночестве — внезапно оказавшийся рядом мужчина казался проклятием. Выглядел он как человек из военной академии: стойка уверенная и твердая, спина идеально прямая, а в серо-голубых глазах, похожих на осеннее небо, была какая-то тоска. В руках он держал красные гвоздики, что не очень приятно контрастировали с его черным пальто. Зачем этот человек возложил цветы на могилу отца, Эрен в тот момент не понял. — Ты ведь Эрен, да? — если в голосе что-то и было, конкретную эмоцию опознать оказалось слишком сложно. — Да, — едва слышно отвечает он, стараясь не смотреть на странного «гостя». — Хорошо, — мужчина кивнул, — Зик Йегер, будем знакомы, — протянутая рука казалась отравленным лезвием ножа, к которому ни в коем случае нельзя прикасаться. Почва почему-то начала предательски уплывать из-под ног. — Странно… — прохрипел подросток скорее себе, нежели собеседнику; зрачки сжались в точку, — У отца не было братьев. — У Гриши, может, и не было. Но у тебя есть. — Неправда, — отрезал подросток, понимая, что, скорее всего, неправ. Смысла врать не было. Мужчина медленно закурил, совершенно не смотря на младшего брата. Было бы конечно интересно понаблюдать за тем, как тот себя ведет, но смущать еще больше того не хотелось. Тишина давит, овивает горло веревкой. Они молчат всего четыре минуты, но они кажутся вечностью. — Как долго ты знаешь о моем существовании? — первое, о чем спросил он, с каким-то иррациональным страхом глядя на внезапно объявившегося родственника. — Примерно двенадцать лет, — спокоен, словно вся эта ситуация абсолютно нормальна. — Тогда почему.? — «…ты, блять, за это время ни разу даже на горизонте не мелькнул?! Почему отец о тебе ничего не рассказывал?!» застревает где-то в горле. Старший, словно бы прочитав Эреновы мысли, криво выгибает уголок губ в какой-то болезненной усмешке. Тушит сигарету о черную оградку и выдыхает вместе с дымом: — А я должен был? — и от вопроса этого, вроде бы простого, хочется спрятаться, ибо правда почему-то впервые кажется такой страшной, — Ну пришел бы я домой к твоему отцу и его новой семье, и что? Он не хотел цепляться за прошлое, а я его отпустил. — было в этом «отпустил» нечто тоскливое и больное, однако Эрен понял — не нужны ему чужие душеизлияния. — Ясно, — ничего ему не было ясно. Тяжелая рука хлопнула по плечу. В следующий раз встретились они лишь через три дня. Зик ждал его у порога — в дом не заходил, за что Эрен был ему благодарен. Хотелось проститься со всем тем, что было дорого, хоть он и понимал, что через несколько лет, став полностью свободным и взрослым, сюда вернется. С собой брал только одну книгу отца и небольшую иконку матери — чтобы помнить. — Мне жаль, что тебе придется жить с человеком, которого ты совсем не знаешь, — парень быстро понял, что перед ним точно такой же человек со своими страхами и трагедией — Зик снова курил, очевидно, в компании Эрена ему было так же некомфортно, как и ему самому, — постараюсь быть нормальным братом. — Постараемся вместе, — он даже немного улыбнулся.

***

Нормальным братом Зик, к слову, не стал, несмотря на все усилия. То ли Эрен был уже слишком взрослым, чтобы принимать за родного человека любого, кто заменяет ему родителей, то ли Йегеры сами по себе никем нормальным не бывают. Вообще о нормальности Зик старался забывать. Особенно когда в темноте ночной комнаты толкался в юное тело брата, который от этого рвано дышал и выгибался, прижимаясь еще ближе, хотя, казалось бы, ближе уже некуда. Особенно когда с губ обычно не слишком эмоционального Эрена срывалось: «я люблю тебя», — после этих слов хотелось немедленно слезть с него и уйти прочь. Забывал он о нормальности и тогда, когда младший, вернувшийся из академии, падал в его объятия и целый вечер мог вслух размышлять о том, как они с Зиком проведут вместе всю жизнь. Забывал, когда целовал Эрена, словно в последний раз и боясь потерять, прикрыв глаза и крепко сжимая длинные волосы того. В остальные моменты Зик старался быть хорошим опекуном. И был бы, если бы один человек ему не мешал. Младший брат будто не видел границ: если обниматься, то так, словно хочется срастись телами, если поцелуи, то всегда с прокусанными до крови и припухшими губами, если отдаваться, то целиком, без остатка. Ему всегда и всего было мало — он впитывал все эмоции партнера и словно бы имел наглость сказать: «Хочу еще, этого слишком мало». Капризный ребенок. Делает, что хочет. Мужчина был уверен — желание поучаствовать в войне — не более, чем очередной каприз, и через пару месяцев можно будет вытащить Эрена с фронта, обеспечив тем безопасность. Однако уверенность эта меркла на фоне того, как отзывался о нем и его действиях капитан и командующий. Это заставляло испытывать и гордость, и страх, и смятение — мальчишка вырос, превратившись в настоящего война. Мужчина гладит юношу по голове, приобняв одной рукой. Внутри непривычно пусто: нет ни мыслей, ни чувств, только надежда на то, что его Эрен выживет и останется таким же, не искалеченным войной. — Поклянись, что тебя не убьют, — вдруг твердо говорит он, отстраняясь и смотря в бирюзовые глаза напротив. — … — Эрен долго молчит, лишь с каким-то сомнением смотря на брата, — Не убьют. Поцеловать младшего на прощание Зик так и не смог.