Mein letzter krieg

Безлюден, усыпан ракушками берег, Весь в шрамах от в море впадающих рек. Я совершаю побег.

Незнакомый город встречает Йегера холодным из-за туч светом и осенним ветром, прибирающим до костей, заставляющим ежиться и плотнее кутаться в пальто. В руках он держит свернутый втрое почти пустой лист бумаги, на котором знакомым до боли почерком написано только: «Забери меня отсюда. Эрен». У отправителя незнакомая фамилия; незнакомый адрес — это, как оказалось, какой-то городишко, находящийся за пол страны от столицы, где они раньше жили. Дрожащие отчего-то пальцы на автомате достали из пачки предпоследнюю, кажется, сигарету и поднесли ее к обветренным и обкусанным, а потому красноватым и сухим губам. Впереди лишь больница, переделанная под военный госпиталь, и пугающая неизвестность: кто ждет его? Ждет ли вообще? В голову прокралась мысль, будто бы принадлежащая маленькому ребенку, боящемуся темноты: «А что, если там вообще не человек…». Дым проходил через легкие — легче, как бывало обычно, не становилось. Зик ждал худшего. Это могла быть почтовая ошибка. Старое письмо просто могло прийти поздно. Однако странно: множество писем он получил относительно недавно разом. На лавке неподалеку от входа виднеется знакомая россыпь темных волос. Внутри что-то срывается вниз. Галстук на шее, похоже, сам по себе превращается в петлю, что затягивается на сильной жилистой шее. По коже волнами пробегает вверх-вниз противный холодок. Эти пятнадцать метров, что разделяют его и (не)брата, кажутся бесконечным стеклянным коридором над пропастью, в которую можно упасть, сделав лишь один неверный шаг. Страшно. Безумно страшно. Страшно от того, что, по ощущениям, с их последней встречи прошла целая жизнь. А еще тоскливо до тошноты, потому что теперь на него смотрел не юноша, жаждущий любви и уходящий на войну с горящим взглядом, а мужчина, который слишком рано постарел. Только сейчас Зик заметил несколько седых прядей на макушке и висках; отсутствующий глаз был скрыт уже серыми бинтами; наполовину пустая штанина перевязана. Во взгляде единственного целого (или не совсем) глаза нет ничего, что напоминало бы того совсем еще юного мальчишку, в которого мужчина, страшно коря себя, все же влюбился до беспамятства. Человек, сидящий сейчас перед ним, очень напоминал ненавистного отца. Присесть рядом казалось подвигом, и, честное слово, Зик в таком случае мог считать себя героем. Взгляд серо-голубых глаз впился в чуть загоревшее лицо напротив: от подбородка к скуле уходили два прямых шрама, похожих на ножевые — по ним хотелось нежно-нежно провести пальцами; ресницы и бровь были опалены, а потому стали менее густыми; губы были сжаты в тонкую полоску, челюсти то сжимались, суть ли не до хруста зубов, то разжимались. Зик, не выдержав больше этого зрительного контакта, отвернул голову в сторону и нервно закурил, чувствуя себя сжатой до предела пружиной. В какой момент сигарета, зажатая между его губ, оказалась у Эрена, он не понял — время текло как-то странно: ускоряясь и замедляясь. Младший с каким-то извращенным наслаждением вдохнул ядовитый дым и, скоса взглянув на брата, резко приблизился к его лицу и припал в губам, наполняя дымом чужой рот. Где-то на самом краю сознания ощущались крепкие объятия, сковавшие его спину. — Ты же не думал, что я не исполню данную тебе клятву? — голос кажется чужим, однако было в нем и что-то настолько родное, что будто бы было с Зиком с самого рождения. Мужчина лбом прижимается к бинтованному лбу Эрена и устало прикрывает глаза, сжимая в пальцах длинные темные волосы.