нестабильный

Куроо помнит каждую деталь.

Напряжение зависает в полувыдохе стона, когда Куроо мыслями, пальцами, инстинктами цепляется за Кенму, в кулаки сжимая его футболку и прижимаясь носом к шее. Куроо неосознанно жадно — до вывернутых наизнанку мотивов — Кенму хочет. — Отъебись. Кенма словами колется и от себя отталкивает, Куроо наперекор чужой открытой грубости прижимается ближе. Кенма крючковатыми пальцами протестует, полумесяцами ногтей царапая кожу в прорехах рубашки между пуговицами, и достает до сердца. У Куроо оно колется болезненным и кровоточащим, оно заползает в чужие зрачки, стекает по сосудам липким и грязным. Кенма становится грязным изнутри. — Твой запах сводит меня с ума. Куроо шепчет в поры кожи, закупоривает своим запахом каждую, Кенма давит в грудь, выдавливая из Куроо последние отголоски рассудка, и у Куроо сводит живот в предвкушении. Кенма в школе пару дней, Кенма хочет сбежать отсюда. Куроо хочет его догнать, потому что чужие феромоны доводят его до оргазма. И каждый раз, когда он видит Кенму, у него нестерпимо жмет в области паха. — Я буду кричать. В кабинке туалета тесно, Куроо этим наслаждается, вжимаясь в чужое тело, сдавливая в своей хватке хрупкость Кенмы, та трещит хрустальным перезвоном. Кенма спасается замешательством Куроо, когда кто-то заходит в туалет.

Куроо помнит все.

Куроо разбитый мальчик, выеденный собственным высокомерием, Куроо к себе близко не подпускает только на расстояние перепихона. Куроо — альфа, которому все равно, кому вставить, лишь бы вставить, доставая членом до горла. Метафорично, зато от этой мысли заводится с полуоборота. Кенма становится его жертвой номер один в списке. Кенма стеклянными глазами смотрит на то, как Куроо у его носа целуется с Ойкавой, заползая языком в чужой рот. Кенма глазами ловит легкие подрагивания кадыка Куроо и этим взглядом исцарапывает лицо Куроо до потери пульса. — Тецуро хищник, он возьмет тебя даже силой. Яку прячет беспокойство под толщей льда, на дне облицованной радужки, и его голос раздирает металлическим скрежетом. Кенма и сам знает, Кенма Куроо презирает.

Куроо ничего не забывает.

Куроо караулит Кенму у подработки, перехватывает у переулка, и руки у него грубые, свинцом тянут на землю. Кенма жмется к холоду стены, лопатками вспарывая кирпич, а Куроо ближе, Куроо носом трется о кожу, и все прикосновения жгутся адом. Куроо тащит к себе в квартиру, даже если Кенма сопротивляется, даже если всеми внутренними фибрами ломается, даже если в ебучем переулке каждому прохожему все равно. Омега должен подчиняться альфе. Куроо ладонями обтягивает тонкую талию, пальцами скользит по подворотням ребер, стекает жадными поцелуями к бедрам, и Кенма безысходностью захлебывается, давит в себе желание вырваться. Кенма единственный, кто Куроо наперекор, и от этого стояк железный. Куроо лижет бархат кожи, оставляет мокрые следы на плечах, тянется за поцелуем и насильно толкается в рот. Слюна Кенмы на вкус сладкая, сводит внутри судорогой. Куроо пальцами внутри него, осторожно растягивает, и от этой лицемерной заботы у Кенмы зажимает желудок. Его тошнит, ему противно, он чувствует себя грязным. Головка члена заходит с мерзким хлюпанием, Кенму трясет от звуков. Комната пахнет Куроо, Кенма чувствует его феромоны повсюду. Куроо стонет, когда входит весь, и его потряхивает в экстазе от того, как ему тесно внутри Кенмы и от того, как Кенма смотрит протестом, он арктиками своего равнодушия расчленяет, пускает вольты электричества по хребту, выворачивая позвонки. Кенма плачет и себя за это ненавидит, Куроо проводит тыльной стороной по щеке, продолжая двигаться внутри, с пошлыми шлепками забираясь глубже. Кенма милый, думает Куроо и впервые ловит себя на этой мысли. Кенма хрипит и перестает сопротивляться, обмякая в чужой хватке полуживым трупом. Козуме закрывает глаза и начинает считать про себя, игнорируя грубые толчки Куроо. Он чувствует, как чужие прикосновения стекают по его телу липкой грязью, затекая в глотку немыми рыданиями, и вспарывают грудную клетку изнутри кровоточащей обидой.

один, два, три, четыре

Куроо обхватывает подбородок острыми пальцами, прожимает до боли в костях, пока по лицу Кенмы не идут трещины, и тянет на себя, языком ведет по шее, носом тычется в нежность нетронутой кожи и оставляет мокрые следы от языка. Чужая слюна ядом прожигает тонкие ткани, и Кенма кроме боли ничего не чувствует. Кенма становится лишь очередным трофеем на полке альфы, и от этой мысли его воротит, его тошнит на пол, и он пытается хвататься за половицы ногтями, пока подушечки пальцев не кровоточат. Яку его предупреждал, Кенма сам виноват, что не оглядывался по сторонам, что не попросил Льва забрать его, что позволил Куроо увидеть в нем лакомый кусочек.

сорок шесть, сорок семь, сорок один, сорок восемь

Кенма должен был вести себя по-другому. — Черт, малыш, тебе плохо? Куроо отстраняется и разворачивает к себе лицом, пока Кенму трясет в лихорадочном припадке, и он хватает ртом воздух, пытаясь выровнять свое состояние. Легкие жжет чужими словами, и когда Куроо мягко касается его спины, поглаживая оголенные развороты лопаток, у Кенмы судорогой сводит все тело, каменеет в ожидании очередного унижения, пущенного по венам разгоряченным стыдом.

шестьдесят, шестьдесят, шестьдесят, шестьдесят

— Это же всего лишь секс, — Куроо усмехается у края уха, прижимает к себе ослабевшее тело, пальцами зарывается в мокрые от пота волосы, и те неприятно липнут к коже. Кенме не хватает сил выплеснуть в раскрытые объятия насильника всю злость, бурлящую за тесной решеткой ребер, и он закрывает глаза. Его хватает лишь на тревожные крутящиеся в голове мысли, которые разгоняют пульс до тахикардии, пока у него не немеют губы от нехватки кислорода. Кенма цепляется за плечи Куроо, пытаясь выбраться из засасывающей его черной дыры, но болото личного ада затягивает его глубже в грязь дна. И когда он уже окончательно сдается, улавливает слабый запах еловых ноток. Кенма делает вдох, едва справляется со вторым и глубже ощущает аромат феромонов. — Бокуто Котаро, знаешь? — Кенма едва различает звуки, они перемешиваются между собой, но голос Куроо впервые за все время спокойный, умиротворенный, и чужой тембр заставляет чувствовать себя расслабленным. От этого Кенму едва не трясет от ненависти к себе, желанием пустить себе в висок пулю. — Бокуто ест бутерброды начинкой вниз, потому что уверен, что так вкуснее, так как кладет мясо сразу на язык, а на языке очень много рецепторов, от этого бутерброд вкуснее. Кенма думает, что разницы нет никакой. Наверное. И мысль о Бокуто Котаро заставляет его переключиться со счета, с которого он несколько раз сбивается, пока старательно выводит в воображении цифры, а те впиваются в его мягкие полости пиками, оставляя сквозные раны. Кенма подбирает свои вещи, вытирает капли рвоты краешком футболки и уходит молча. В глазах Куроо ни грамма сожаления, а ниже пояса не упавший стояк.

Куроо обо всем сожалеет.

Кенма не появляется в школе две недели, Куроо впервые отталкивает Ойкаву, когда тот сползает по стенке на колени, расстегивая ширинку джинс, прижимаясь к его паху лицом. Ойкава смотрит обожанием, щенячьим взглядом выпрашивает каплю любви, готовый расстилаться у чужих ног. Куроо нужен взгляд горделивого волка, который яростью засвеченной радужки вгрызается в его черты лица, выедая кожный покров до черепа. Его мальчик появляется только спустя две недели, и Куроо взглядом цепляется за обвисшую на худом теле толстовку. У Кенмы проседают мешки под глазами, и вокруг глаз покрасневшие контуры. За Кенмой волочится длинный мальчишка, улыбающийся в тридцать два зуба, помогающий нести рюкзак, который Кенму перевешивает и тянет назад громким ударом об пол. Когда Куроо приближается к Кенме, долговязый мальчишка преграждает путь, выпуская агрессивные феромоны. — Куроо Тецуро? — Я настолько знаменит? У Куроо разыгрывается аппетит, и у него появляется желание перегрызть клыками чужую глотку, которая так уверенно изрыгается словами. Потому что Кенма Козуме его добыча. И прежде чем он успевает спровоцировать драку, готовый в чужую гордость вцепиться железной хваткой своего превосходства, Кенма оборачивается, встречаясь с Куроо взглядом. За мутной пеленой усталости пробивается соблазнительная волчья ярость. — Лев, пойдем.

Куроо изнутри умирает.

— У тебя опять паническая атака? Яку соскребает Кенму с пола, вытягивает его собственноручно из лап смерти, пока Кенма пытается ловить воздух. Ему становится плохо чаще и неожиданнее, он падает прямо в столовой, и рис рассыпается по плитке крупицами. Чужой голос дерет барабанные перепонки стекловатой, и Кенма давится металлической пылью, которая оседает в основании языка. Кенме никто не помог: ни в переулке, ни в полиции, ни в тот день, когда он захлебывался отвращением, выблевывая остатки обеда у своего дома. А потом Кенма чувствует уже знакомый еловый запах, и он ожидает новую волну страха, окутывающую тело приступом эпилепсии, но вместо этого заметно расслабляется. И голос у самого ухо размеренным тембром опять напоминает ему о Бокуто Котаро, который не только ест бутерброды наоборот, но и пьет только из трубочки, потому что так напиток ему кажется вкуснее. Его прижимают к теплой груди, мягко поглаживая по голове, и ноги виснут в воздухе, пока он отчаянно жмется к единственному якорю своего шторма. Козуме сам себя противоречиями разгрызает. Его до трясучки раздражает тот факт, что единственное, что ему сейчас помогает, — это большие руки, прижимающие к себе близко, пока феромоны альфы заползают глубже в носоглотку, перебивая вонь собственного бессилия. Он опять боится открыть глаза, пока с краешков его глаз медленно стекают капли слез, расплавляя щеки мокрыми дорожками. Соль собственного отвращения пожирает бледность кожи. — Я слышал, что поцелуи помогают при панических атаках. У Кенмы не хватает сил, чтобы ответить очередным приступом бешенства, как губы накрывают его. И это не похоже на их первый поцелуй, полный похоти и животного желания, этот поцелуй отличается заботливой лаской, тепличной мягкостью. Козуме сам не замечает, как от медленных касаний у него выравнивается дыхание. Он заглатывает запах чужого тела, выпуская сладость своих феромонов. Куроо отстраняется, прижимаясь лбом к чужому плечу. — Не выпускай свои феромоны. Скорее просьбой, чем приказом. Кенма открывает глаза. Куроо держит его в своих руках на кровати в медицинском блоке, прижимает маленькое тело ближе, заполняя воздух вокруг еловым лесом с фантомным звуком журчащего ручья и хруста хвороста под ногами. — Яку позволил забрать меня? — Кенма отталкивается от чужой груди, спускаясь на пол на едва держащих себя ногах, и гордой грудью пыжится вперед, скрывая слабость. Он в Куроо вонзается жесткостью голоса, дырявя живот горючей смесью своей обиды и неприязни. — Он сказал, что тебе полегчало, когда ты почувствовал мои феромоны. Кенма замешательством отходит назад, не спуская взгляда с хищных желтых глаз. — Возможно, у твоего тела стокгольмский синдром. Кенма задерживает руку на ручке двери, замирает на пару секунд. — Ты справился с первой панической атакой, когда я был рядом. Скорее всего тело запомнило это и так реагирует. Другого объяснения я не вижу, я же тебя не пометил. — Поиграешь теперь в спасателя? Из насильника в добродетели? У Куроо опасно блестит взгляд, и Кенма замечает, как его тело импульсивно дергается вперед, и он готов к чужой атаке, крепче сжимая холодную рукоять ручки в кулаке. И металл впивается в ладонь болевым давлением. — Выйди, пока я не передумал. И чужой рык омежью сущность заставляет повиноваться, послушно открыть дверь и выскользнуть из комнаты.

Куроо не может сосредоточиться.

Кенма находит на бумажке записанный чужой номер, и Яку советует не рвать его на части, потому что — Ты сейчас очень нестабилен, тебе стоит пользоваться любыми средствами. — И поэтому я должен просить помощи у куска дерьма? Яку молчит, а Кенма послушно убирает чужой номер в самый дальний карман джинсовки. Он все равно никогда им не воспользуется.

шестьдесят, шестьдесят, шестьдесят, шестьдесят

Кенма сбивается со счета, когда страх в очередной раз охватывает его тело, заставляя мучаться горячкой, пока апноэ сдавливает горло удушением. И он пытается вцепиться в руки Льва, пока тот вытягивает из джинсовки бумажку с номером, но соскользает воспаленными царапинами по линиям сухожилий предплечий. Кенма ловит феромоны Куроо, пальцами в темноте хватается за чужие руки, пока Куроо переплетает пальцы и крепче сжимает в своих руках хрупкое тело.

Что изменилось сейчас?

У Куроо патологическое желание подчинять, выламывать чужую волю, подгибая колени добычи, пока та с треском не ломается в его лапах, пока он не сможет вдоволь ей насладиться, заставляя скакать на сломанных ногах. Тецуро хотел Кенму довести до изнемождения, пока тот сам не будет проситься в его руки, умоляя о помощи, пока он не будет ползти к его ногам с надломанной пополам гордостью. Но даже сейчас Кенма сжимает его рубашку протестом, вымещая в поцелуе всю злость, безумием пожирает, пока у Куроо не меркнут туманные созвездия в глазах. Кенма выгоняет из дома с криками, истерикой хлопает дверью. А потом Куроо все чаще оказывается в чужой квартире, пока Лев сгрызает ногти до основания, вымеряя шагами квадратные метры зала. И раз в пять минут проверяет, не успел ли Куроо стянуть с чужого тела футболку, забираясь пальцами под резинку трусов. И Куроо довольно скалится, когда Хайба заглядывает в комнату, ближе к себе прижимая Кенму. Кенма выучивает все глупые привычки Бокуто Котаро. Бокуто не любит вытираться полотенцем, поэтому после себя оставляет лужи воды. Бокуто сначала моет вилки, потом ложки, а ножей боится, потому что ему кажется, что он может пырнуть сам себя. Глупо, думает, Кенма, но продолжает слушать, выравнивая дыхание. Бокуто засыпает под видео из ютуба, любит шуметь, но не любит шумные места, бегает за омегой из класса помладше и играет в волейбол, как настоящий бог. Кенма так и не узнает, кто такой Бокуто Котаро для Куроо Тецуро. И решается спросить спустя месяц их лечебных процедур. — Он мой лучший друг, — Куроо расслабляет объятие, потому что по привычному шаблону Кенма сейчас должен плюнуть ядом, расквасить чужую нежность грубостью своего сарказма и выпереть за дверь, захлебываясь слезами. — И мы живем вместе, так квартиру снимать дешевле. Кенма сползает с кровати молча, не вбиваясь кулаками в твердость чужой груди, пытаясь выскрести из гнилого нутра грамм совести. — Ты сегодня меня не прогоняешь? — У меня нет сил, поэтому просто уходи. В следующий раз дома нет сторожевого пса, и Кенма в одиночку пытается соскрести со стола свой телефон и выискать номер Куроо. И он едва попадает по клавишам, пока перед глазами все плывет от мерзости осознания. Но у Кенмы нет другого выхода, а у Куроо нет другого выхода, как не прийти в чужой дом, нажимая привычный код на двери. Кенма впервые засыпает сразу, а Куроо остается на ночь, обнимая за талию. Их феромоны мешаются между собой, заполняя комнату. У Кенмы два монитора, рабочий ноутбук и фигурки из игры на столе; Кенма ест медленно, параллельно смотрит стрим на телефоне и допоздна играет в игры. Куроо слишком хорош в домашних заданиях и может даже во сне сказать основные элементы таблицы Менделеева, не запинаясь. Иногда Куроо вставляет английские словечки, любит бросать вызовы и всегда проигрывает Кенме. Кенма носит длинные носки с динозаврами, укутывается в одеяло с головой и предпочитает на завтрак яблочный пирог. Куроо ругается с Яку каждый раз, когда они оказываются в квартире Кенмы, пытаясь поделить территорию, пока Козуме устало не выгоняет одного из них.

Что изменилось сейчас?

Кенма мило сопит и утыкается носом во сне в шею, заставляя мурашками покрываться тело. Куроо наблюдает за тем, как он спит, себя выворачивая наизнанку сожалением, выбивая себе суставы угрызениями вины, та метастазами поражает все тело и оставляет Куроо в одиночестве тонуть в глубине собственных пороков. Кенму не сломить, он продолжает волчьими глазами в Куроо видеть врага и цепляться за каждый косяк, недоверчиво прижимать уши к макушке. Зато Куроо надламывается с громким хрустом, готовый послушным псом стелиться перед каждым пожеланием Кенмы. — Почему Лев и Яку так о тебе заботятся? — Не знаю, мы подружились давно, и Яку говорит, что я умный. — Ты и правда умный. Кенма поджимает губы, но молчит, и Куроо почти не проиграл. Куроо просыпается, когда демоны из-под кровати опять мучают Кенму, усаживаясь на грудь и мешая дышать. Он тянется привычным поцелуем, когда Кенма приоткрывает рот, толкаясь языком в чужой рот, и сжимает волосы на затылке пальцами. И Куроо чувствует опьяняющий запах феромонов, от которого у него замирает сердце, спускаясь к желудку легкой щекоткой. И Куроо отстраняется первым, целуя чужую макушку и мягко поглаживая по спине, пока у Кенмы электричеством пробивает хребет. — Ты прошел проверку. — Ты меня сейчас проверял? — Да. Я жду, когда ты опять на меня набросишься. И Куроо лишь усмехается, заглатывая оскольчатое раскаяние. Куроо почти переезжает к Кенме, готовый в любую секунду сорваться с места. Кенма почти не замечает, как становится зависимым от еловых веток и хвороста под ногами. И никто не говорит о клятвах. Кенма забирается в кровать поздно, устало потирая глаза от света монитора. Куроо выключает свет прикроватной лампы, накрывая худые ноги Козуме одеялом. И Кенма пытается себя утопить окончательно в теплоте своей постели, вдыхая аромат тела Куроо Тецуро. — Почему ты продолжаешь мне помогать? — Мне кажется, я в тебя влюбился. Кенма отворачивается на другой бок, пряча иголки своего недоверия и недовольно выдыхает в подушку, потому что не верит ни единому слову. Потому что альфам доверять нельзя. — И что ты планируешь с этим делать? Возьмешь меня силой? — Позволю тебе сделать выбор: доверять мне или нет. И если ты скажешь уйти, я уйду. — Уходи. Кенма слышит, как Куроо стягивает с себя одеяло. — Прямо сейчас собирай свои вещи и больше не появляйся в моем доме. И одиночество стягивает туже свои ремни, когда захлопывается дверь. Кенма в себе окончательно путается, выжирая внутри пустоты.

Что изменилось сейчас?

Кенма встречается с Куроо в школе и отводит взгляд; Кенма уходит домой окольными путями, потому что не хочет лишний раз попадать в липкие руки ловушки; Кенма не хочет оказаться в квартире, где живет Бокуто Котаро, еще раз. И сам не замечает, как оказывается на пороге, размазывая свою гордость. Дверь открывает мальчишка с растрепанной головой и по его рукам стекают струи воды. — Бро, это к тебе! И Кенма не успевает даже сбежать, когда перед ним появляется Куроо, рукой затягивающий вглубь квартиры, прижимающий к себе так трепетно, что в груди у Козуме расцветает весна, мягкостью расползаясь по коже. И Кенма вдыхает аромат ели, пытаясь им насытиться за несколько недель расстояния. И Куроо не требует объяснений, ласково касаясь чужой щеки, прижимаясь губами к чужим. Куроо не требует взаимности, когда Кенма впервые принятием скользит по рельефам мышц, вжимаясь в апрели своими северо-ледовитыми, пряча колючий взгляд за темным занавесом века. Кенма выбирает попробовать довериться, пока Куроо осторожно ведет по линиям его талии ладонями, боясь спугнуть. И отстраняется первым: — Тебе кажется, что ты влюбился? — Нет, я уверен, что я влюбился. И Кенма молчаливо кивает, позволяя большим ладоням прижать его еще раз к себе, оставляя сладость на губах.